Отправив Наташе письмо с согласием и изъявлением желания приехать в Волгоград, благо тащиться в целях конспирации в Питер мне совсем не хотелось, я довольно быстро получила от нее короткую записку, в которой она простодушно спрашивала, как мне будет удобно получить деньги за проезд. Я ответила, что деньги она может вручить мне по приезду, и тогда, спустя два дня, Наташа прислала до безобразия смешные шпионские инструкции — на этот раз уже с другого адреса. Прибыв на вокзал, мне следовало пройти на привокзальный рынок и отыскать бабок-цветочниц, которые в это время там всегда наличествуют. У бабок мне следовало купить гвоздичку, да, поди ж ты, не какую-нибудь, а белую. После этого я должна была перейти Привокзальную площадь, дойти до площади Павших Борцов и свернуть на примыкающую улицу с «большими домами». Там мне нужно отыскать некое заведение под названием «Пеликан», войти, сесть и ждать.
Прочитав инструкции, я чуть не умерла со смеху и в то же время больше, чем когда-либо, начала сомневаться в необходимости этого предприятия. Когда я представляла себе, как я, Вита, сижу в этом «Пеликане» с белой гвоздикой и по-шпионски стреляю глазами по сторонам, ожидая резидента, мне становилось совсем плохо. Я отправила Наташе письмо с предложением собственных средств обнаружения друг друга, но не получив ответа начала собираться. Женька, предупредив, чтобы я была поосторожней и вела себя в Волгограде пристойно, отвез меня на вокзал, погрузил в поезд и потом, на радость всем провожающим, долго махал мне ярким носовым платочком…
В Волгограде немного холодней, чем у нас, в Волжанске, и спустившись на перрон, я поспешно натягиваю перчатки и оглядываюсь. Отчего-то вдруг вспоминается неприятная сцена на волжанском вокзале — что ж, уродов везде хватает. Выбравшись из кипящего людского варева, я выискиваю местечко под аркой возле пушистой припудренной снежком елочки, достаю телефон и набираю Женькин номер, и за четыре сотни километров отсюда спокойный Женькин голос говорит: «Да?»
— Я доехала. Все в порядке.
— Хорошо. Обратно будешь садиться, позвони. И если что, тоже звони смотри. Давай, — Женька отключается. Я прячу телефон, достаю сигарету и оглядываюсь в поисках рынка. Я была в Волгограде всего один раз и совершенно не помню, где тут рынок, но это не страшно — если есть вокзал, значит есть и привокзальный рынок, а найти привокзальный рынок — одна из самых простых вещей на свете. Вон там толпятся люди, вон видны прилавки, даже в это время года заваленные всякой сельскохозяйственной снедью, вон перед неспокойным рыночным озером широкая отмель бабулек с горячими пирожками — вот туда-то мы и пойдем.
Отыскав с большим, между прочим, трудом белую гвоздичку и купив себе шоколадку с орехами, я не спеша иду через Привокзальную площадь, глазея по сторонам. Времени у меня уйма — ведь Наташа считает, что я приеду на питерском поезде.
К площади Павших Борцов примыкает не одна улица, а несколько, и с сомнением осмотрев ряды больших, массивных, суровых сталинских домов, этаких каменных Брунгильд от архитектуры, я прибегаю к помощи прохожих. После третьей попытки мне указывают нужное направление, следуя в котором я обнаруживаю черную вывеску, на которой затейливыми белыми буквами написано «Пеликан».
«Пеликан» оказывается обычной стандартной забегаловкой — этакая помесь бара со столовой с легкими претензиями на роскошь, часть которой заключается в круглых синих бархатных скатертях и синих же бархатных занавесях, развешанных по залу кстати и некстати. Большинство столиков занято, и взглянув на посетителей, усердно двигающих челюстями, совмещая разговор и еду, я понимаю, что не мешало бы перекусить, и выбираю столик подальше от динамиков, в которых бессмысленно и пронзительно скрипят «Отпетые мошенники». Задумчивая официантка приносит мне меню, и пока я переворачиваю страницы, стоит рядом, с серьезным видом рассматривая свои сверкающие ногти. Я заказываю кофе, капустный салат, омлет с брынзой и пару эклеров, кладу на скатерть слегка поникшую печальную гвоздику и смотрю на нее с усмешкой. Ну-с, господа шпионы.
У вас продается славянский шкаф?
Шкаф продан, осталась никелированная кровать с тумбочкой.
Ждать приходится долго. Обед давно съеден, я выпиваю еще две чашки кофе, бросаю на стол смятую пачку из-под сигарет, ищу глазами кого-нибудь из официанток и, не находя, встаю и иду к стойке за сигаретами. А когда возвращаюсь, то вижу, что возле моего столика стоит девушка и внимательно смотрит на белое гвоздичное пятно на бархатной синеве.
— Нравится? — спрашиваю. — Пять долларов.
Девушка резко оборачивается и смотрит на меня удивленно и слегка негодующе, будто я нахально предъявила права на чужое имущество. Если она и есть Наташа, то очень сомнительно, что она будет в состоянии предоставить мне «хорошую оплату», судя по потертой коричневой кожаной куртке, давно вышедшей из моды, сбитым сапогам и общему виду человека, редко видевшего больше пятидесяти долларов сразу, хотя… кто их знает, подпольных советских миллионеров. Девушка намного выше меня, хотя ее обувь и без каблуков, старше лет на пять и кажется очень худой.
— Простите, ВЫ сидите за этим столиком? — спрашивает она и растерянно оглядывается, явно ища кого-то повнушительнее меня.
— Пока что я стою, но если ты отойдешь чуть в сторонку, то я снова с удовольствием сяду на свое место, — говорю я добродушно, сдирая с пачки целлофан. Девушка машинально отступает, я прохожу мимо и сажусь. Она остается стоять, все глубже погружаясь в удивление.
— А где… а вы тут с… вы одна здесь?
— Вообще неприлично задавать такие вопросы, — отвечаю я, вытаскивая сигарету. — А ты присаживайся. Как погодка в Крыму? А в Киеве?
Девушка пятится, бормоча, что она, наверное, ошиблась, и тогда я интересуюсь, какого черта в таком случае нужно было вытаскивать меня из Питера. Она осторожно опускается на стул и смотрит на меня во все глаза.
— А я думала… мне казалось, что вы — мужчина. По письмам-то не понять. Извините ради бога, дурацкая ситуация.
Наташа устраивается на стуле поудобней, пытаясь положить ногу на ногу, но конструкция стола этого не позволяет, и тогда она поворачивается чуть боком ко мне. Судя по всему, она чувствует себя здесь совершенно не в своей тарелке и из-за этого еще больше нервничает. Сейчас, когда наши лица примерно на одном уровне, я могу рассмотреть ее более тщательно и понять две вещи: во-первых, Наташа одного со мной возраста, а не старше, как показалось вначале, просто она на редкость устала и измотана, хотя под этой усталостью угадывается своеобразная, слегка мрачноватая привлекательность; во-вторых, с этой Наташей что-то не так. Не просто испуганный человек, нервный человек, загнанный человек — это было что-то другое. Может, дело было в ее глазах. У Наташи глаза потерявшегося ребенка, но в них есть и некий отблеск старости и какая-то особая мудрая обреченность, и заглянув в них, я почему-то представляю себе старый полуразрушенный замок, стоящий на выжженной земле, и в его развороченные окна свободно влетает и вылетает ветер — забытый страшный замок, наполненный привидениями. Если в душе каждого человека есть темные пропасти, куда не проникает солнечный свет, то где-то за этими глазами притаилась бездна. Мне случалось видеть такие глаза у наркоманов, но Наташа не наркоманка, она — что-то другое, от чего мне не по себе. Но я приветливо улыбаюсь и подталкиваю к ней гвоздику, и она тоже улыбается, отчего тут же превращается в самую обычную, но, несмотря на улыбку, очень печальную девушку.
— Спасибо, что вы приехали, спасибо вам огромное! А я думала, что вы не согласитесь. Я…
— Для начала перестань выкать, — перебиваю я ее, — а то я и разговаривать с тобой не стану! Девушка, принесите еще два кофе. Ну, что, для начала познакомимся? Честь имею рекомендовать себя, Вита. А ты, значит, Наташа… э-э, если ты именно та Наташа, то фамилия твоя… Чистова, верно? Бывший художник? Да, Надя упоминала о тебе несколько раз.
