Словно лесной зверь мощно оттолкнувшись от пола всеми четырьмя конечностями, он прыгнул снизу, под занесенную руку Пиана, который не ожидал от человека подобной скорости передвижения...
От человека ли?..
Вряд ли Рагнар сейчас был им.
Потому, что не свойственно людям ни передвигаться, подобно атакующим диким зверям, ни поворачивать голову под таким углом... И уж тем более даже самым жестоким из них не придет в голову воткнуть пальцы под брови врага, запрокинуть ему голову и, впившись зубами в шею, не прикрытую бородой, одним резким рывком головы вырвать противнику горло...
Пиан все еще стоял на ногах, глядя, как из его разорванной шеи фонтаном хлещет кровь, а Рагнар уже бросился к Хуну, который попытался неловко ткнуть стремительно приближающееся чудовище своим мечом...
Но у дана ничего не вышло.
Слишком быстр был Рагнар.
Одной рукой он просто отбил в сторону меч врага — а другой ударил.
Наотмашь.
По уху Хуна...
И я отчетливо услышала, как, словно сухая ветка, переламываемая через колено, хрустнули шейные позвонки дана.
Хун отлетел в угол комнаты, словно мешок с ячменем — и сполз по стене. При этом его голова неестественно и жутко легла ему на плечо. Наверно, так и бывает, когда у человека сломана шея и, похоже, порваны все ее мышцы. А еще ухо Хуна, по которому ударил Рагнар, превратилось в кровавую лепешку, которая сейчас алым блином расплывалась по его щеке, медленно стекая на меховой воротник куртки...
А потом на пол рухнул Пиан, так и не выпустивший из руки свое оружие. По поверьям викингов, воин, умерший в бою с мечом в руке, обязательно попадает в Вальгаллу. Но, думаю, вряд ли О̀дин предоставляет место за пиршественным столом эйнхериев для предателей и подлых убийц, пусть даже умерших по всем правилам скандинавских поверий...
Рагнар же обвел бешеным взглядом залитую кровью спальню, взглянул на меня... и я увидела, как в его звериных глазах промелькнуло что-то человеческое.
А потом его лицо вновь стало изменяться...
Рот, растянутый в жутком оскале, начал принимать нормальную форму.
Складки кожи, изуродовавшие лоб, стали разглаживаться.
И маленькие черные точки в центре белков глаз, принялись растекаться по ним, стремительно увеличиваясь и превращаясь в зрачки, окруженные радужкой цвета весеннего чистого неба...
Внезапно Рагнар упал на колени и его начала трясти крупная дрожь. Окровавленными руками он схватился за плечи, словно человек, замерзающий в лютую стужу, и я услышала, как в гнетущей тишине стучат его зубы...
Усилием воли стряхнув с себя оцепенение, я сдернула с кровати тяжеленную медвежью шкуру — откуда только силы взялись? — и, подбежав к своему спасителю, накинула ее ему на плечи.
Наши глаза встретились. И Рагнар, тело которого сотрясал жуткий отходняк от произошедший с ним трансформации, нашел в себе силы справиться с собой, и, невесело усмехнувшись, произнести:
— Теперь ты понимаешь, Лагерта, зачем я бреюсь. Просто чтобы во время превращения в зверя не содрать свое лицо за бороду с собственного черепа.
Глава 14
Хлопнула дверь — это выбежала из спальни Далия. Но в эту минуту мне было не до нее. Жива осталась — и отлично! Главное, чтобы у Рагнара сейчас сердце не остановилось от того, что с ним произошло. А, судя по тому, насколько бледным было его лицо и как тряслись у него руки, это вполне могло произойти.
— Пить... — попросил он.
Я метнулась к кадке, стоявшей в углу, зачерпнула воды кружкой, принесла. И придержала ее за донышко, чтобы она не выпала из трясущихся рук моего спасителя, пока он пил, постукивая зубами о край глиняной посудины.
— Благодарю, — произнес Рагнар, возвращая мне кружку и пытаясь улыбнуться. А потом он даже нашел в себе силы подняться с коленей и сесть на лавку у стены, кутаясь в медвежью шкуру. Его всё еще знобило, но было видно, что последствия трансформации идут на убыль, да и цвет лица от трупного возвращается к нормальному...
Я присела рядом и прижалась к Рагнару, обняв его и пытаясь согреть своим теплом.
Сейчас, несмотря на то, что я видела, он казался мне самым родным и близким человеком на свете.
Умеет превращаться в чудовище?
В спальне валяются мертвецы, изуродованные им?
Наплевать!
Он это сделал ради меня!
Спас от смерти!
И какая теперь разница кто этот человек? Во множестве сказок всех народов мира девушки влюбляются в чудовищ, которые потом превращаются в прекрасных принцев. Мне повезло больше — мой прекрасный принц умеет превращаться в чудовище, когда нужно меня спасти. И надо быть полной дурой, чтобы отвернуться от такого подарка судьбы — типа, фу, когда мой спаситель рвал на части моих убийц, он был такой некрасивый...
— Я думал, что после того, как ты узнаешь, кто я есть на самом деле, ты меня возненавидишь, — проговорил Рагнар. — Потому был даже немного рад, что наше чувство погасло не разгоревшись.
— Оно не погасло, — проговорила я, прижимаясь к своему спасителю еще сильнее. — Просто тогда мы решили, что так будет лучше для нас обоих. Но сейчас я и правда была бы не прочь узнать кто ты на самом деле.
Рагнар вздохнул.
— Ты, наверно, знаешь, что некоторые викинги перед битвой пьют отвар из мухоморов, после чего впадают в боевой транс и называют себя берсерками.
— Да, конечно, — проговорила я, вспомнив Сигурда, которому, помнится, тот отвар не особенно помог.
Мой спаситель усмехнулся.
— Они просто пытаются подражать нам. Берсеркам по рождению. Мы не пьем зелий из растений, дурманящих сознание. Просто, когда нужно, мы выпускаем из себя зверя, живущего в нас постоянно.
Желваки катнулись на лице викинга. Было видно — ему не просто дается это признание. Но он продолжил:
— Правда, потом бывает нелегко загнать этого зверя обратно. Да и не хочется, если честно. Ты не поверишь, насколько это непередаваемое блаженство ощущать безграничную силу, видеть мир, в котором твои враги двигаются слишком медленно, а ты запросто можешь ловить копья и стрелы, летящие в тебя, и с легкостью рвать пальцами тела тех, кто пытается подарить тебе смерть.
Рагнар хрустнул пальцами, сжавшимися в кулаки.
— Лесные медведи, даже очень крупные и злые, привычны и понятны. Но люди боятся нас больше, чем диких зверей, ибо не могут объяснить то, что происходит с нами. Даже небольшой отряд берсерков по рождению способен разогнать целую армию...
И тут я вспомнила!
О созданном в одиннадцатом веке знаменитом гобелене из Байё, на котором были вышиты сцены нормандского завоевания Англии, в частности, знаменитой битвы при Гастингсе. И о том, что на этом гобелене изображены безбородые потомки викингов, которые громят отлично обученную и хорошо экипированную армию саксов... Когда я впервые увидела фотографию этого гобелена, помнится, подумала — а где же бороды у норманнских воинов? Ведь викинг без бороды это в представлениях моих современников исторический нонсенс, как японский самурай без катаны.
А еще мне прямо очень отчетливо вспомнился один известный исторический момент, когда во время битвы при Гастингсе под натиском англосаксов нормандская армия начала отступать... И тогда королю Вильгельму Завоевателю понадобилось лишь снять свой рыцарский шлем, чтобы бегущая армия увидела его лицо, развернулась, и бросилась в атаку! На гобелене из Байё отдельно изображен этот эпизод где граф Евстахий Булонский указывает на лицо короля, также об этом повествует хронист Гильом из Пуатье...
Так что же заставило отступающую армию развернуться и броситься на врага? Что увидели бегущие солдаты? Если лицо, подобное тому, какое было у Рагнара несколько минут назад, то ничего удивительного. Думаю, животный страх, помноженный на ликование при виде могущественного человекозверя, ведущего своих воинов к победе, способен творить чудеса...
Да уж, иногда полезно быть учительницей истории, искренне увлеченной своим предметом. Порой делаешь такие выводы из собственных знаний, что дух захватывает!
