От него это прозвучало очень неуместно, но, похоже, за такой угрозой стояла какая-то давняя история.
— Молчу, молчу… — вздрогнул бессменный секретарь царевича.
— Вот и молчи. Совсем распоясался! Лучше дай мне выкладку по этим научникам. С какого это перепугу ребята из Диминой подшефной конторы в мою Хтонь полезли? И что за лягушонку в коробчонке приперли в Бельдягино в тот самый момент, когда там мой сын практику проходит? — нахмурился Феодор Иоаннович.
— Вы не поверите, ваше высочество…
* * *
Такси мне поймал Сидор. Золоченый человек был невозмутим, в его живых глазах не читалось и тени эмоций, как будто и не пихал он только что огромного черного урука в мусорный контейнер, и как будто его коллега (хозяйка?) только что не целовалась с незнакомым до сегодняшнего дня парнем взасос, а до этого… О, блин, чем только мы до этого ни занимались!
— Ты и не думай в нее влюбляться, — сказал Сидор. — Хорса такая… Искренняя. И импульсивная. Хорошо, что ты ей попался, а то сошлась бы с таким мудаком, как Гантур. У нее год никого не было. А тут — ты! Но теперь мы точно уедем. В Сан-Себастьян, Камышин, Братск или вообще — в Паннонию. Морда теперь будет очень злой, он добьется своего — или убьет ее.
— Морда? — поднял бровь я.
— Гантур, — моргнул Сидор. — Гантур Морда. Но он не ордынский. А Хорса — да. Это в Калуге из ордынских — только мы с ней, вот местные иногда и наглеют. А в других сервитутах Орда — капитальная сила, не хуже той же Зоотерики или Формации. Там и на Гантура плевать будет! Так что ты не суетись, не надо вот это все подростковое типа «я подарю тебе солнце и поля», «я влюбился после первого секса», «я не могу без тебя»…
— Чего это не могу? — дернул головой я. — Могу. Просто понравилась она мне очень. Но… Хорса любит командовать, да?
— Да, — он бы кивнул, если бы мог, и вздохнул бы, наверняка. — Она всегда знает, как надо, и чего хочет. У нее многое получается просто отлично, но она не умеет вовремя тормозить. А ты, я смотрю, парень с норовом, терпеть такого не будешь. Да и не надо оно.
— Контакт какой-то оставишь? — спросил я.
Не знаю, зачем я это сказал… В конце концов, все было понятно. Ей хотелось, мне хотелось, нам было хорошо. Никакой романтики и никакого продолжения. Для нее это — способ сбросить напряжение, для меня — невероятный подарок на день рождения. Фантастический! Поцелуй в арке был прощальным. И это, наверное, было правильно. Но кошки на душе скребли — просто дико. Прям тошно было.
Я ж не железный.
— Вот, такси твое, — Сидор ткнул золоченым пальцем в сторону маленькой машинки с открытым верхом. — Езжай и будь здоров, парень. И на хозяйку не обижайся. Это — черные уруки, не люди. Они другие. У них — по-другому.
— Да знаю я, — прозвучало это ворчливо, а Сидорг… То есть — киборг Сидор ни в чем виноват не был. — Всего хорошего.
Я едва втиснулся на заднее сидение машины, посмотрел на бритый затылок снажьей девчонки-таксистки и сказал:
— К Гостиным Рядам, пожалуйста. Туда, где сквер Ивана Четвертого.
— Доедем пулей-нах! — откликнулась зеленая орчанка. — Че там, к Хорсе заскакивал башку подрихтовать? Классный причухан-врот, ты просто крас-с-сава-ять!
Отлично, я становлюсь популярен среди орочьих женщин. Дичь, которой можно гордиться!
* * *
Честно говоря, я очень жалел, что так и не поел шаурму у Хорсы. Ну да, да, утроба ненасытная, после всего, что между нами случилось, я все еще думал о еде! Ну, а что, я только позавтракал, и то — сухомяткой! А Хорса все делала очень классно, наверное, и шаурма у нее была что надо.
Но голод — не тетка, вместо шаурмы я затарился треугольными пирожками с мясом в какой-то забегаловке на углу. Название забегаловки было пафосным — «Греческий бог», пирожки тоже назывались замысловато — «Краэтапитакья». И вроде приготовлены неплохо, но, сдается мне, как замена шаурме — полная фигня. Но когда желудок винтом закручивается — и не такое сожрешь… Так что я сидел на скамеечке у памятника Ивану Васильевичу, который со значительным выражением лица тыкал бронзовыми пальцем куда-то направо, как раз в сторону греческой закусочной, жевал пирожки и запивал их газировкой.
А потом у меня стало жечь в груди и я очень не сразу сообразил что дело в парном талисмане! Я подумал — пирожки меня сведут в могилу. Но, по все видимости, с Оболенским происходило что-то нехорошее! И тянул меня талисман как раз в сторону «Молодеги»! Делать было нечего: я сунул оставшиеся пирожки в рюкзак, закинул его за спину и побежал со всей скоростью, на какую только был способен. Ночной клуб «Молодега» располагался с обратной стороны Гостиных Рядов, так что кросс получился приличный, но и прибыл я практически вовремя, хотя и получил, похоже, серьезный ожог от талисмана.
Под бело-красной вывеской, из двери, обитой кожей неизвестного мне животного, спиной пятился мужик в атласной фиолетовой рубахе и кричал:
— На выход, на выход, сученыш, или я прострелю тебе живот!
На голове мужика можно было увидеть солидную лысину, в руках — футуристического вида арбалет, а на ногах — сапоги с заостренными носами и фиолетовые же атласные шаровары.
— Опусти оружие, Каган, девчонки тут ни при чем! — раздался голос Оболенского. — Мы выйдем на улицу и поговорим как мужчина с мужчиной, не вовлекая в наши дела дам…
— Не буду я с тобой разговаривать, скотина, я убью тебя, а потом разделаюсь со шлюхами!‥ — он разве что пеной изо рта не брызгал, этот Каган.
Мне слушать дальше не было никакой необходимости. Наших бьют! Всё предельно понятно. Я выдернул дюссак из ножен и телекинезом запустил его в полет — ровно до того момента, пока он не прикоснулся к затылку мужика.
— Бросай арбалет, — громко сказал я, подходя. — Или я шевельну рукой — и у тебя в башке окажется много лишнего железа.
— Та-а-ак! — озадаченно проговорил Каган и попытался обернуться, но добился только того, что лезвие распороло ему кожу, и потекла кровь.
Немного, несколько капель. Но он точно это почувствовал.
— Арбалет на землю, — повторил я, перехватывая рукоятку оружия уже рукой: я подошел достаточно близко.
Оружие брякнулось на асфальт, и тут же изнутри клуба пулей вылетел корнет, который в два прыжка пересек расстояние, отделявшее его от Кагана, и резко, с оттяжечкой, врезал ему в челюсть. Мужик рухнул на землю, а Оболенский сказал:
— Сутенер, падла. Не понимает, что у дам бывают выходные, которыми они вольны распоряжаться так, как им вздумается… Ничего, теперь на больничку поедет, подумает о своем поведении. Ты вовремя появился, Миха, но сейчас нам срочно нужно сваливать — если нагрянет полиция, зависнем здесь до ночи, хотя мы в общем-то в своем праве. Еще бы телекинезом не светил во все стороны — вообще счастье было бы. Ну, плевать. Погнали, погнали! Вон там наша машина!
И мы, топоча ботинками, рванули к броневику, втиснутому между каким-то учебным центром и Музеем стекла. Оболенский запрыгнул за руль, я — на пассажирское место, корнет запустил двигатель, и машина с визгом покрышек помчалась по улице Воробьевской.
— Переодевайся быстрей, потом сменишь меня! — скомандовал он.
Сменить «оливу» на черную опричную «тактику» в кабине бронемашины на полном ходу — задача нетривиальная, но я справился, и потому в «кармане» на Набережной смог подменить корнета, который переоделся гораздо быстрее меня и сказал, отряхивая с формы несуществующий мусор и разглаживая шевроны с метлой и собачьей головой:
— Поехали к блокпосту. Теперь нам и сам черт не брат!
Я вел гораздо спокойнее, чем он, и, конечно, остановил броневик, когда спереди и сзади пристроились полицейские электрокары с мигалками. Из головной машины выбрались кхазады в бронежилетах, вооруженные дробовиками, из задней — два эльфа: блондин и брюнет, похоже — галадрим и лаэгрим. Все — в полицейской форме, с жетонами. Чернобородый гном стволом своего оружия постучал в водительскую дверцу. Я вопросительно глянул на Оболенского, и тот сказал:
