Полкан подвинул голову по ноге Стрельцова и снова заскулил, завиляв хвостом еще быстрее — не иначе как взлететь собирался.
Исправник тяжело вздохнул. Погладил пса.
— И ты с ними заодно. Вы меня с ума сведете, честное слово!
— Ничего, сейчас наливочки хлебнешь, чайком запьешь, поспишь да и успокоишься, — проворковала Марья Алексеевна, так, что у меня самой начали слипаться глаза. Магия, что ли? Хотя какая тут магия: не знаю, во сколько сегодня… или уже вчера?.. поднялся исправник, но я-то вовсе в несусветную рань.
Я не удержала зевок, прикрыв рот краем шали.
— Прошу прощения, господа, еще немного, и я усну под столом. С вашего позволения я удалюсь. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь к Герасиму.
— Да мы и сами справимся. — Марья Алексеевна погладила меня по плечу. — Ступай, Глашенька. Молодости все нипочем, а в нашем почтенном возрасте…
Варенька фыркнула, генеральша продолжала:
— … после такой страсти поди усни. Надобно посидеть да успокоиться. А ты отдыхай.
Благодарно кивнув ей, я выбралась из-за стола. Полкан последовал за мной. Поднимаясь по лестнице, я еле переставляла ноги, будто к ним по чугунной гире привесили. Хорошо, что хоть переодеваться не придется. Развязав шаль и скинув обувь, я рухнула в постель.
— Полкан, кусай любого, кто попытается меня разбудить.
Пес подпрыгнул, припав на задние лапы, и закружился, гоняясь за собственным хвостом.
Я рассмеялась, вспомнив, кто именно разбудил меня сейчас.
— Тебе можно. Но лучше бы меня все же никто не будил.
Я завернулась в одеяло и только закрыла глаза, как от дверей раздался заговорщицкий шепот.
— Глаша? Ты не спишь?
— Сплю, — проворчала я. — И тебе тоже советую.
— А вдруг это он?
— Кто?
— Ну как кто⁈ Твой гусар!
Я застонала. Ох уж мне эти романтичные барышни!
— Он не мой, он свой собственный гусар.
— Вдруг он вернулся?
— Вернется — я ему причин… причину его любвеобильности оторву. — Я натянула одеяло повыше, но Варенька отказывалась понимать намеки.
— Голову?
— Ее. И засуну туда, где ей самое место.
Последовала секунда молчания — похоже, графиня пыталась сообразить, что я имела в виду. В чем-то Стрельцов прав: я однозначно учу его кузину плохому. Впрочем, барышню было не так-то легко сбить с темы.
— Вернулся, чтобы загладить вину…
Я села, поняв, что просто так от нее не отвяжусь.
— И ради того, чтобы загладить вину, он взломал флигель…
— Так Кир же сказал, что на двери была охранка!
— Напал на исправника при исполнении…
— А что он должен был подумать, увидев, что в твоем доме полуголый мужчина?
Кажется, есть доля истины в идее запрещать барышням читать любовные романы.
— Любой нормальный человек бы подумал, что его не ждут, и убрался! Он ранил Полкана!
Полкан, который все это время лежал клубком в ногах кровати, поднял голову и тявкнул.
— Да, это плохо, — печально согласилась Варенька. — Но…
— Варвара, не мешай Глаше спать, — перебил ее голос генеральши.
Графиня досадливо обернулась, похоже, не ожидала, что та «успокоится» так быстро.
— Иди спать. — Я снова рухнула в кровать, накрыв голову одеялом. — Утром договорим.
Глаша определенно была жаворонком: несмотря на ту еще ночку, я проснулась, когда за окном едва светало. Поразмыслив с полминуты, я решила, что нечего сбивать режим. Да и прогуляться с утра вместе с Полканом не помешает, прежде чем меня закрутят дела, которых в деревенском доме да с гостями полным-полно.
Кто-то — кто, кроме Марьи Алексеевны! — позаботился о том, чтобы на столике у окна появились кувшин с водой, таз и полотенце. Я поежилась: за ночь комната остыла, и вода, конечно же, тоже. Хотя… Маг я или нет?
Я хихикнула: в прежней жизни, едва подумав о чем-то подобном, я наверняка бы помчалась к доброму доктору за волшебными таблетками. Не знаю, мой ли собственный разум оказался таким гибким или нужно благодарить юную нервную систему Глаши, но как же кстати!
Приводить себя в порядок теплой водой оказалось куда приятнее, чем ледяной. Но, едва я взялась за чулки, в двери просунулась взлохмаченная головка графини.
— Глаша, ты не спишь?
Ответа не требовалось, и она продолжила трагическим шепотом:
— Марья Алексеевна храпит! Как раненый кабан! — Подтверждая ее слова, из соседней комнаты донеслась могучая рулада. — Вот, слышишь!
Я кивнула.
— Это же просто невозможно! Я всю ночь глаз не сомкнула!
На ее свежей мордашке, однако, не было ни следа недосыпа.
— Можешь доспать у меня, — предложила я, но Варенька отмахнулась.
— Я уже не усну.
— Тогда помочь тебе одеться? Я собираюсь погулять с Полканом, а заодно осмотреть… полюбоваться имением.
— Я с тобой!
Она скрылась в комнате, чтобы вскоре вернуться с охапкой одежды.
— А нагреть воду поможешь? Собрать я себе сама соберу.
— Помогу, — улыбнулась я.
Я не стала говорить ей, что скакать по тропинкам на костылях будет сложно. В конце концов, я никуда не тороплюсь.
Чтобы никого не беспокоить, мы спустились по лестнице во флигеле. Оказавшись на улице, Варенька глубоко вздохнула.
— Как хорошо!
Где-то в ветвях заливалась птаха, приветствуя новый день. Воздух, свежий, будто родниковая вода, нес запах черемухи и первых яблонь. Золотисто-розовые лучи солнца пробивались сквозь ветки, искрились в каплях росы, превращая каждую травинку в драгоценность. На миг я словно бы вернулась к дедушке в деревню — вот сейчас за забором задребезжит колокольчик, замычит стадо, бредущее на пастбище. Заголосят, перекрикиваясь, петухи.
В самом деле, на поленницу взлетел петух, закукарекал, вытягивая шею. Замер, расправив крылья — вот он я, любуйтесь!
— Хорошо, — согласилась я, улыбаясь. — Пойдем позавтракаем.
Герасим уже поднялся. Бочка на кухне была полна воды, у печи сохла охапка поленьев, оставленная с вечера каша переместилась с пода на загнетку, а в топке весело трещали дрова. Сам дворник вместе с сотским сидел за столом, жуя черный хлеб. Когда мы с Варенькой появились на кухне, оба подскочили, кланяясь.
— Не извольте беспокоиться, милостивица, мы сейчас… — засуетился сотский.
— Сядьте… оба, — добавила я, вспомнив, как разобиделся он на «выканье». — Хлеб да соль.
На лицах мужиков отразилось замешательство. Я тут же поняла свою оплошность: приветствие «хлеб да соль» требовало определенного ответа — либо пригласить говорящего к столу, либо ответить «ем, да свой». Но ни то, ни другое простолюдины не могли себе позволить по отношению к барышне — это было бы верхом дерзости. Они застыли в нерешительности, не зная, как выкрутиться из неловкого положения, которое я создала. Сообразив это, я поспешила добавить:
— А чего вы сухомяткой пробавляетесь? Герасим, помоги отнести в столовую кашу для нас с графиней, а потом и себе возьми каши, и гостя накорми.
Оба снова поклонились.
— Спасибо, милостивица, — сказал сотский. — Не извольте гневаться, дозвольте попросить. Ежели вы на улицу соберетесь, кликните меня. Ночью-то вон что творилось, как бы тот тать до сих пор в кустах не сидел.
— У меня есть Полкан, но, если ты так хочешь, позову, — согласилась я.
— Зачем нам соглядатай? — зашептала Варенька, едва мы с ней остались в столовой вдвоем.
— Не соглядатай, а охранник, — поправила ее я. — Незачем, но так твоему кузену будет спокойнее.
— Кузену! — Варенька фыркнула, зачерпнула ложкой кашу. — Я-то думала, он герой, а он даже одного разбойника поймать не смог.
— Зря ты так. Видела бы ты, что там творилось! Я только и могла, что стоять столбом, а Кирилл Аркадьевич действовал.
— А кто топором кинул?
— Это случайно вышло. Был бы в руках не топор, а букет с цветами — кинула бы букетом.
Варенька захихикала.
— Думаю, это произвело бы неизгладимое впечатление. На обоих.
Я тоже рассмеялась, представив темную фигуру со стекающей по отсутствующему лицу водой и с висящими на ушах ромашками.
