— Признайся, он тебе нравится, — заговорщическим тоном сказала Варенька.
— Глупости какие, — проворчала я. — Он отогнал злоумышленника от Полкана и не позволил ему пробраться в наш дом. Конечно, я ему благодарна, не более того.
— Нравится, нравится! — Она захлопала в ладоши. Потом понизила голос: — А если это в самом деле был тот гусар?
— Опять ты за свое. Ты всерьез считаешь, будто я могу испытывать какие-то чувства к человеку, который меня опозорил и погубил всю мою семью?
— Глашенька, прости, милая! Я не хотела напоминать тебе…
— Вот и не напоминай, — буркнула я.
Выполняя обещание, я позвала сотского, и мы не торопясь двинулись в сторону парка. Вареньке было явно тяжелее скакать на костылях по тропинке, чем по гладкому полу дома, но она не жаловалась. Только когда мы вышли к пруду, попросила:
— Полюбуемся?
Я не стала спорить. Серебристая гладь пруда, обрамленная старыми липами, едва заметно подрагивала от утреннего ветерка. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на воде причудливые узоры. Вдруг поверхность вздрогнула, пошла кругами. Через мгновение в другом месте блеснула рыбья спинка. Полкан, заинтересовавшись, подбежал к самой кромке воды и застыл, внимательно наблюдая, как тут и там расходятся по воде круги от рыб, хватающих насекомых.
— Эх, хороша тут, наверное, рыбалка, — вздохнул сотский. Тут же спохватился. — Вы не думайте, милостивица, это я так… Это же понятно, что барское.
Я посмотрела на графиню. Она явно устала добираться сюда на костылях, все же тропинки запущенного парка — не гладкий пол, но сдаваться не собиралась. Меня осенило.
— Варенька, а ты когда-нибудь удила рыбу?
— Глаша, разве барышням пристало! — Она не договорила, что-то сообразив. — С другой стороны, Кир наверняка взбесится, когда проснется и узнает. Расскажи, как это?
Сотский почесал бороду.
— Так он проснулся уже. Едва рассвело, по двору бродил да в землю смотрел, а потом в лес пошел. Меня не взял, велел за барышнями приглядывать. — Он помолчал. — Оно, конечно, его сиятельство сердить не стоит…
— Его сиятельство я беру на себя, — вздернула носик Варенька. — В конце концов, разве в рыбалке есть что-то зазорное? Глаша, расскажи!
— Кто-то считает, что это очень скучно, — предупредила я. — Сидишь себе, смотришь на поплавок и ждешь.
— Да что вы такое говорите, милостивица! — не выдержал мужик. — Рыбалка — это ж какое душе благолепие! Сидишь на бережку, тишина да покой кругом, только водица плеснет да птички щебечут. А когда поплавок дрогнет — вот тут-то сердце и замрет! Каждая рыбка — что битва: то подсечь надо вовремя, то вываживать умеючи. А добыча-то какая! Вам, господам, наверное, не понять, но ароматная ушица, когда ложится в живот, до того славно становится. Да под стопочку… Гм. — Он осекся. — Прощения просим, разболтался я.
У Вареньки загорелись глаза.
— Научи! Я скажу, что это я тебе приказала!
Тот опять почесал бороду, растерянно посмотрел на меня.
— Раз графиня приказывает… — сказала я. — Можешь и себе домой наудить, это мой пруд, я разрешаю.
— Ну, коли не шутите… — Он потер ладони. — Сейчас все сделаем в лучшем виде, и вам, барышня. — Он поклонился Вареньке, снова повернулся ко мне. — Только дозвольте у вашего жеребчика прядку из хвоста срезать. На лесу.
— Хорошо, — кивнула я.
Мужик убежал.
— Кажется, это в самом деле очень интересно, — проговорила Варенька, глядя ему вслед. — Смотри, как помчался. У моей матушки дворня так не бегает.
Я пожала плечами. Для меня рыбалка была скорее воспоминанием о деде, чем увлечением. Но почему бы и не сготовить душистую наваристую уху? В печи она должна быть чудо как хороша.
Сотский вернулся так же бегом. В одной руке ведро — кажется, он не сомневался, что рыбалка будет удачной. На дне лежала желтая прядь конского волоса.
— Вам, милостивица, тоже удочку сделать? — обратился он ко мне.
Я покачала головой. Мужик не стал настаивать, срезал из ближайшего куста орешника два прута на удилища.
— Дозволите сесть?
Я кивнула, он устроился на земле рядом с Варенькой.
— Вы, барышня, послушайте, вдруг поучить кого-нибудь нужно будет, чтобы все сделали правильно. Желтый или рыжий волос хорош, если в траве удить, белый — в прозрачной воде.
— Здесь вода чистая, — заметила Варенька.
— Да, токмо выбирать-то особо не из чего было. Белый только у кобылки, что в стойле стоит, а от кобылки на лесу волос не годится, только от жеребчика. И ежели совсем все по-хорошему делать, то, прежде чем лесу вить, волос нужно в щелоке вымыть, выполоскать как следует да на солнышке выбелить. Коли вы, барышня, потом захотите, велите Герасиму все по правилам сделать, а пока — как есть. Берете, значит, прядки…
Его потрескавшиеся пальцы с обломанными ногтями двигались удивительно ловко — не хуже, чем у Вареньки, когда она по его указаниям начала заплетать косичку. На поплавок пошел стебель камыша, а крючки сотский, хитро улыбнувшись, извлек из подкладки шапки.
— Завсегда с собой ношу, вдруг пригодятся. Вот и пригодились.
— Сколько за крючок просишь? — поинтересовалась я.
Мужик замахал руками.
— Да что вы, милостивица! Дело-то недолгое: проволоку нагреть, скрутить да заточить. Ежели в самом деле разрешите хоть фунт рыбешек взять, то и в расчете будем.
— Я же сказала, что разрешу.
— Вот и славно, вот и благодарствуем. Теперь самая малость осталась — червей копнуть. — Он достал из-за голенища сапога нож. — Опарыши, конечно, лучше, ну да и дождевые сгодятся.
— Фу! — скривилась графиня.
— Так это не для вас, барышня, вам зачем ручки-то пачкать. На хлебушек вон ловите.
Он протянул ей ломоть хлеба, помог насадить на крючок шарик из мякиша.
— А теперь сидите тихохонько, и, когда клюнет, упаси вас господь смеяться или громко радоваться. Всю рыбу распугаете.
Варенька кивнула, сосредоточенно уставилась на поплавок. Быстро глянув на меня, махнула рукой, шепнув одними губами:
— Иди, Глаша. Мы сами.
Я вопросительно посмотрела на сотского, тот кивнул. Спорить я не стала. Утро тихое, ночной пришелец, кто бы он ни был, вряд ли полезет днем, тем более раненый. Полкан, кажется, был со мной согласен, потому что покрутился у ног и потрусил вглубь парка, старательно расписываясь на деревьях. Как ни симпатична мне была Варенька, но, оставшись в парке одна, я испытала облегчение. Можно было расслабиться и не думать, как бы не сморозить что-то неподобающее. Просто брести, вдыхая свежесть утра и слушая птиц.
Мы миновали разросшиеся кусты боярышника — пришлось постараться, чтобы не оставить на колючках клочья одежды, — и оказались перед еще одним лугом — просторным, до самого горизонта, заслоненного лесом. Нигде не было ни признака человека — ни дороги, ни пашни. Желтыми веснушками в яркой, пока невысокой зелени рассыпались одуванчики, тут и там виднелись сиренево-лиловые пятна цветущих кустиков медуницы.
— Интересно, это мое? — вслух полюбопытствовала я.
Полкан гавкнул, будто подтверждая. Я хмыкнула: пес, конечно, умнейший, но вряд ли он дошел до того, чтобы по ночам просматривать межевые книги и знать, где проходят границы моих владений.
Полкан меж тем бодро потрусил по лугу. Выискав что-то в траве, залаял, поглядывая на меня.
Я подошла ближе. Трухлявая колода, зачем-то брошенная здесь. Полкан гавкнул еще раз. Из расщелины в дереве выползла пчела. Не успела она взлететь, как рядом села другая, с желтыми комочками пыльцы на лапках. Заползла в щель, откуда только что появилась ее товарка.
Конечно, я знала, что в дикой природе пчелы селятся в дуплах деревьев. Но чтобы на земле…
Полкан снова залаял. Он уже стоял поодаль над еще одним обрубком бревна. Я подошла ближе. Здесь щель в дереве была шире, и сквозь нее отчетливо просматривались соты. Я огляделась. На земле валялись не меньше десятка подобных колод.
Пасека — дошло наконец до меня. Когда-то это было пасекой. А эти деревянные колоды — ульи.
