— Но хоть что-то можно сделать! — возразила я.
— Коли надорвешься, ничего не сделаешь. Что работницу взяла — хорошо, и что других позвала — ладно, все самой спину не гнуть. Да только помни, что змейки в твоем кошеле не бесконечные.
Я кивнула. Осознавать это было горько — как в моем мире помнить, что я не могу забрать с улицы всех бездомных щенков.
— Да ты на себя посмотри, прежде чем о других думать, — вернула меня генеральша на грешную землю. — Граф прав: хоть кто-то уже должен был наведаться, даже письма не дождавшись. С соболезнованиями да со свежими сплетнями. Именно поэтому написать соседям нужно. Помнишь, что я про приличия говорила?
— Если я этого не сделаю, то подтвержу плохое мнение о себе, — согласилась я. — Но и бесполезной работой мне заниматься не хочется.
— Она не бесполезная. Ты покажешь, что, несмотря на все несчастья и прошлые ошибки, ведешь себя как полагается благородной девице твоего круга. Сделаешь все как положено — и те, кто колеблется, решат, что ты достойна уважения и поддержки.
— Я был не прав, Марья Алексеевна говорит верно, — сказал Стрельцов. — В вашем положении каждый доброжелатель на счету.
— Помяни мое слово, кто-то из этих соседей еще может встать между тобой и бедой, когда потребуется.
Я вспомнила милую княгиню Северскую и ее предложение помощи. На душе потеплело.
— Дай бог, чтобы это не понадобилось.
— Дай-то бог, — согласилась генеральша. — Однако на него надейся, да и сама не плошай. Что ж, если на стирку и посуду работница найдется, пойдем мы с тобой, Глаша, письма писать.
— Я собирался передать бумаги.
— Подождут бумаги. Оба прохиндея сбежали, так что обкрадывать Глашу пока некому. Похороны же ждать не будут. Так что давай, граф, садись с нами письма писать, раз кузина твоя нам ужин добывает.
Стрельцов фыркнул, видимо, не особо надеясь на добычливость кузины, однако спорить не стал.
Мы устроились в гостиной. Стрельцов, явно поднаторевший в эпистолах, начал бодро строчить. Я попыталась подглядеть в его листах, но то ли Глаша не умела читать вверх ногами, то ли я еще недостаточно освоилась с местной письменностью. Марья Алексеевна встала у меня за плечом.
— Пиши. ' Милостивая государыня! Горестно мне лишиться моей благодетельницы, двоюродной тетушки Агриппины Тимофеевны, но я лишилась ее. Я печалюсь, может, даже более чем должно, о такой потере. Она прожила близ восьмидесяти лет. Дух ее не был в упадке, и жизнь еще не стала ей в тягость, и я надеялась на долгие годы жизни ее. Однако господь рассудил иначе, и с Его попущения земной путь моей дорогой тетушки окончен для счастья в ином мире.
Отпевание состоится завтра, в два часа пополудни, в церкви деревни Воробьево. По завершении похорон покорнейше прошу почтить память усопшей присутствием на поминальной трапезе в Липках.
Я уверена, милостивая государыня, что и вы, как и я, будете тужить о потере Агриппины Тимофеевны.
Ваша преданная слуга Глафира Андреевна Верховская.
12 дня травня месяца года от сотворения мира 7318
Липки'.
Да уж, без подсказки я бы точно опозорилась.
Марья Алексеевна склонилась над столом, чиркнув пером, и положила передо мной бумажный лист со списком.
— Вот по нему и продолжай.
Я пробежала взглядом имена.
— Отдельные письма и мужу, и жене?
— Конечно. Некоторые супруги и видятся-то только в свете.
Пожалуй, не стану углубляться в столь высокие отношения. Тем более что мне в ближайшем будущем замужество точно не грозит.
Марья Алексеевна грузно опустилась на стул и тоже заскрипела пером по бумаге. В воцарившейся тишине топот копыт с улицы заставил меня вздрогнуть.
— Кого еще там несет? — пробурчала я.
— Кого бы ни принесло, а надо встречать, — заметила Марья Алексеевна.
Я поднялась из-за стола.
— Не спеши, не спеши. — Она ухватила меня за локоть. — У тебя-то ноги молодые, резвые, а я не угонюсь.
— Да я и не хочу вас гонять.
— Не узнаешь кого из соседей, хлопот не оберешься. Глядишь, и подскажу чего.
Я не стала спорить. Когда мы спустились, у парадного входа стояла коляска. Из нее выскочил — пожалуй, слишком шустро для своих средних лет — мужчина в синем мундире с красными обшлагами и воротником. Второй мужчина, лет тридцати, с красивым, но чересчур жестким, словно вырубленным из камня лицом, тоже спустился сам.
— Князь Северский, Виктор Александрович, — шепнула Марья Алексеевна.
— Муж Анастасии Павловны? — уточнила я.
— Он самый.
И председатель дворянского совета, если я правильно помню. Вчера мне довелось услышать слишком много нового, и в голове все перемешалось. Я украдкой вытерла вспотевшие ладони о юбку. Как бы не опозориться. Добавлю еще одно пятно на репутации — полбеды, но если какая-нибудь моя ошибка напомнит князю о том, что Глаша была признана недееспособной, то шиш мне, а не пасека. Хорошо, если в психушку не упекут, присматривать-то больше некому.
Третьим в коляске был Иван Михайлович, который со словами благодарности оперся на протянутую первым руку. А его-то что принесло — ведь вчера только предупреждал, что вернется не раньше чем через пару недель!
Марья Алексеевна пихнула меня в бок, я натянула на лицо улыбку и двинулась навстречу гостям.
Князь Северский, улыбнувшись, поклонился Марье Алексеевне.
— Рад видеть вас в добром здравии.
— И я рада, Виктор Александрович. — Она кивнула так, будто королева приветствовала подданного. — Супруга ваша давеча навещала нас. Жаль, что сегодня она не смогла приехать.
При упоминании жены лицо князя на миг смягчилось. Он повернулся ко мне, опять поклонился.
— Глафира Андреевна, позвольте выразить вам соболезнования по поводу кончины вашей тетушки.
— Благодарю вас, ваше сиятельство. — Я присела, позволив телу поступать, как оно сочтет нужным. — Ваш визит — большая честь.
— Светлость, — едва слышно шепнула Марья Алексеевна. — Князь — светлейший.
Я смутилась, но Северский улыбнулся, будто не заметив мою оплошность.
Доктор тоже поклонился сперва генеральше, потом мне.
— Рад видеть прекрасных дам в добром здравии.
— Вашими заботами, Иван Михайлович.
Я снова изобразила реверанс. Глянула на мужчину в форме, но тот топтался у повозки, не торопясь подходить. Похоже, он не одного статуса с этими двумя. В голове само собой начало выстраиваться нечто вроде иерархии. Самый знатный сейчас, получается, князь, потом граф Стрельцов с кузиной. Дальше мы с Марьей Алексеевной, но она, будучи равной мне по титулу, старше годами, а значит, тоже выше на воображаемой лестнице. Как и Иван Михайлович. А тот, что мнется у коляски, выходит, вовсе не дворянин.
— Я сегодня решил послужить курьером, — снова улыбнулся князь. — Привез вещи Кирилла Аркадьевича и его очаровательной кузины. А заодно Гришина, пристава.
Он указал на мужчину в форме. Тот поклонился. Я ответила коротким кивком.
— Кирилл Аркадьевич упоминал о вас.
— Благодарствую, ваше благородие.
Я не слишком поняла, за что меня благодарят, потому что князь продолжил говорить:
— Гришин проезжал мимо нашей усадьбы, и я подумал, что можно задержать его ненадолго, чтобы вам не принимать гостей весь день. И, раз уж я все равно выехал из дома, заехал и за доктором: его мнение нам понадобится.
Зачем это князю вдруг понадобилось мнение доктора? Ладно, не на пороге же об этом разговаривать.
— Пойдемте в дом, господа, — запоздало спохватилась я.
Марья Алексеевна легонько толкнула меня локтем в бок. Сообразив, я обратилась к Гришину.
— Ступайте на задний двор. Найдите там Герасима, дворника, он немой, но все понимает. Скажите, что я велела расположить вас и накормить с дороги.
Где расположить, я пока сама не знала. В людской, как сотского? Или приставу нужна будет отдельная комната как лицу официальному? Наверное, придется положиться на сообразительность дворника. Или потом потихоньку спросить у Стрельцова, как обращаться с его подчиненным.
