Я заколебалась. Болтать о своих новых ульях направо и налево я пока не собиралась. Во-первых, может и не получиться. Во-вторых, конкуренты, конечно, рано или поздно скопируют идею, но чем позже, тем лучше. Однако и напрямую заявить, будто мои планы — не его дело, нельзя.
— Как справедливо заметила ваша супруга, мой дом сейчас не в лучшем состоянии. Это материалы для самого неотложного ремонта.
— Воля ваша, но зачем вам столько реек?
— Для обрешетки, — нашлась я.
Марья Алексеевна отвернулась к окну, уголки ее губ подрагивали.
Денис Владимирович светски улыбнулся.
— Простите мое любопытство. Конечно, вы вправе сделать любой заказ. Это обойдется… — Он пошевелил губами, подсчитывая. — В тридцать отрубов. Я бы осмелился посоветовать вам отложить такие траты до более подходящего времени. После недавних печальных событий, возможно, ремонт — не самый насущный вопрос.
Да уж, сумма немаленькая. Но ни пчелы, ни медоносы не станут ждать более подходящего времени.
— И какой срок займет выполнение?
— Сами работы — неделю, но сейчас у меня много заказов. Так что не могу обещать раньше двух недель.
Теперь пришла моя очередь возводить глаза к потолку, считая. Выходило, что тесать доски, по предложению Герасима, будет чуть дороже, чем заказать пиленые, — но мужики, которые копали могилу и выносили гроб, уже подходили ко мне сегодня и сообщили, что Герасим намекнул, будто барышня ищет работников, и они готовы приступать хоть завтра. А лесопилку нужно ждать не меньше двух недель. С другой стороны, чтобы вытесать нужное количество досок, понадобится месяц.
— Я очень признательна за вашу заботу, Денис Владимирович, — медленно произнесла я. — В самом деле, расходы в последнее время были существенными. Вас не обидит, если я уменьшу заказ вдвое?
— Никаких обид, Глафира Андреевна, — улыбнулся он.
— Я готова заплатить вперед, — сказала я. Марья Алексеевна закашлялась, я сделала вид, будто не заметила. — Надеюсь, добрые соседи всегда найдут условия, выгодные для обеих сторон. Тем более я рассчитываю, что это лишь начало нашего делового сотрудничества. В будущем мое хозяйство потребует и других материалов.
Я мило улыбнулась. Крутогоров искренне рассмеялся.
— Кажется, я недооценил вас, Глафира Андреевна. Вы правы, добрые соседи всегда поймут друг друга. Я готов уступить вам десятую часть.
Ольга, которая до сих пор с преувеличенным вниманием разглядывала свои ногти, вскинулась, но, встретившись взглядом с мужем, опустила глаза.
— Однако надеюсь, что, если затеете еще один… ремонт, вы обратитесь ко мне, — сказал Крутогоров.
— Непременно, — заверила его я.
— Ну а теперь рассказывай, что за ремонт ты задумала, — вцепилась в меня Марья Алексеевна, едва отъехала коляска, увозящая Крутогоровых.
— Не ремонт. Ульи, — призналась я, вспомнив, что доски мы с Герасимом обсуждали без нее. Удивительно, что Варенька до сих пор не разболтала — или просто, как Ольга, сочла дела скучными?
Эта мысль потянула за собой другую — неужели это та самая Ольга? Хороша, конечно, и был в ней тот лоск уверенной в себе красавицы, который я никогда не могла…
— Чем тебе батюшкины ульи плохи? — вернула меня в реальность Марья Алексеевна.
Я обозвала себя идиоткой. Веду себя как старая сплетница, какое мне дело до чужой личной жизни!
— Всем плохи.
Пришлось повторить вчерашние объяснения для Герасима. Генеральша кивнула.
— Интересная затея. Правильно делаешь, что никому не болтаешь. И дальше не болтай, а еще лучше — получи привилегию. Заодно, может, и деньгами сенат поможет.
— Привилегию? — переспросила я.
— Да, привилегию на право делать такие ульи, которые ты придумала. У других этого права не будет, пока твоя привилегия не закончится.
Я заколебалась. С одной стороны — идея не моя. С другой…
— Вы сказали, поможет деньгами?
— Да, если сможешь доказать, что твоя придумка полезна державе, и пообещаешь часть продукции произвести для государственных нужд.
Выходит, привилегия — это что-то вроде патента и гранта одновременно.
— Я ничего в этом не понимаю.
— Ничего, наш князюшка тоже со знаниями законов не родился, как и граф. Разберешься. Я тебе подскажу, как написать Северскому, чтобы тот помог составить прошение к императрице и приглядел, чтобы дело не затянулось.
— А без письма никак не обойтись? Я и так ему обязана.
И не хочу становиться еще больше обязанной князю, облеченному властью. Даже если как человек он замечательный, некоторые долги бывает очень сложно отдать.
— Душенька, на нашей грешной земле даже младенцы уже родителям обязаны. Дело не в том, чтобы никому не быть должной, а в том, кому именно задолжать. Вот, скажем, жених твой…
Я поморщилась.
— Он мне не жених.
— Неважно. Ему задолжать — так он из лап не выпустит, пока весь долг с процентами до последней четверти змейки не выжмет. А Северский хоть чужие долги не забывает, но и свои помнит. Значит помнит, что председателем дворянского совета его сделали не для того, чтобы он свои карманы набивал — впрочем, он и так в золоте купаться может, — а чтобы жизнь в нашем уезде лучше делалась, в интересах державы нашей. И сделали его председателем члены совета, к которым и ты сейчас принадлежишь. Так что можно сказать, будто и он тебе должен.
Я с сомнением покачала головой. Марья Алексеевна добавила:
— К тому же и ты ему свою благодарность покажешь.
— Он берет взятки?
Почему-то эта мысль была мне неприятна, Северские мне понравились, и разочаровываться не хотелось.
— Ты, Глашенька, взятки и благодарность не путай. Вот, скажем, затеялся князюшка о том годе сахар из свеклы добывать. Пока завод строили, немало мастики на воске перевели, и очень уж он сокрушался, что мужики-бортники цены на воск задрали так, что пришлось из соседнего уезда возить.
— Поняла, — медленно проговорила я, в который раз чувствуя себя безмозглой девчонкой рядом с этой женщиной. Потом сообразила еще кое-что.
— Сахар из свеклы, говорите?
— Да, кто бы мог подумать, а ведь получилось. Привилегию на этакую диковинку получил.
— И свеклу он, конечно, сам выращивает? Из своих семян?
— Как и все.
А чтобы были семена, нужно опыление.
— К чему ты об этом? — полюбопытствовала генеральша.
— Похоже, я в самом деле могу его отблагодарить, и не только продавая воск по-соседски. Но надо подумать.
— Подумать всегда полезно. А что до взяток… — Она вздохнула. — Опять же, не путай плату за покрытие злодейства или, скажем, за то, чтобы барку с солью потопить, соль до того продав, — и признательность за труды. Канцелярист в столице жалования имеет двести отрубов в год, а чтобы там жить хоть как-то, нужно не менее трех тысяч в год. Вот и идут все с подарками, понимая, что иначе чиновнику не выжить. А ведь у них семьи.
— Как будто их кто-то заставляет работать канцеляристами, — не удержалась я.
— Милая, так по закону, еще в прошлом веке принятом, дети канцеляристов ни на какую службу, кроме гражданской, поступать не могут.
Похоже, мне надо поставить свечку местному богу за то, что я оказалась дворянкой. Как бы я ни ворчала на дурацкий этикет, он все же лучше подобного бесправия.
— Хотя бывают и настоящие мздоимцы, конечно. Наш прежний исправник, говорят, целое состояние на вымогательстве сколотил. Да немного оно ему помогло, когда удар хватил. — Она похлопала меня по руке. — Не бери в голову, милая. Я подскажу, где надо.
— Да как же не брать в голову! — возмутилась я. — Ладно привилегия, могу и без нее обойтись, но мне еще в губернский суд прошение писать.
— Зачем?
— Чтобы вводный лист получить.
Марья Алексеевна открыла рот. Закрыла.
— Господи, прости мою душу грешную, еще земля на могиле Граппы, чтоб ей на том свете икалось, не осела. — Она осенила себя священным знамением. — Но ведь ни стыда ни совести, видать, у нее под старость лет не осталось. Как всем пела, будто о сироте радеет, а сама даже о главном не позаботилась. Вот уж воистину своя родня хуже чужой вражины бывает. Карга старая, чтоб ее на том свете на сковородке… — Она осеклась. — Прости, Глашенька. Я знаю, как ты тетушку любила. И за то прости, что я вовремя не разузнала, что да как, подруге поверила.
