А потом ворвётся в кабину и в мгновение ока уничтожит всё живое и неживое, превратив в пустую, выгоревшую дотла скорлупу. Поскольку гравигенератор с климатической установкой и двигателем, дававшим всему этому хозяйству энергию и, соответственно, защиту, давно исчез где-то глубоко под ними, поглощённый тяготением Земли и ураганом внизу.
Нет, лучше об этом не думать. Не думать.
А о чём думать? Например, о Сандре. О том, какая она красивая, нежная и талантливая, и какой он идиот, что влез в эту авантюру. Гусар и дуэлянт, матрёшка в стакане. Алексей Бурцов, Денис Давыдов и Сирано де Бержерак в одном лице. Нет, что-то плохо думается. Даже о Сандре. Точнее, особенно о Сандре. Как-то не до неё сейчас.
Только ждать.
Терпеть и тупо ждать, когда, наконец, раскроются парашюты.
Господи, да когда же они, наконец, раскроются, пресвятая владычица моя Богородица святыми твоими и всесильными мольбами…
Парашютная система сработала в тот момент, когда казалось, что сил терпеть уже нет никаких.
Что-то отчётливо щёлкнуло наверху, затем последовал рывок, и наступила плавная и даже какая-то нежная тишина.
– Пресвятая Дева Мария, – прохрипел Конвей, трудно вращая глазами. – Неужто парашюты, наконец?
– Они, – попытался ответить Мигель, и у него получилось. – Но ты не расслабляйся, молись дальше, мы ещё не сели.
– Родная мать не смогла бы утешить меня лучше, сэр! – прокашлял О’Доэрти, и Мигель понял, что он смеётся.
Ураган оказался крутым, как юго-восточные склоны марсианской горы-вулкана Олимп (кто не видел, как они морщинистой красноватой стеной мощно вздымаются на несколько километров ввысь, тот мало что видел. Хотя жители Королевства Рея с их кольценосным Сатурном в половину неба могут с этим поспорить. Да и ганимедцам с лунянами есть что возразить).
Кабину, которая уже шла вниз на двух посадочных парашютах, трясло и мотало из стороны в сторону так, что трещали ремни безопасности; и временами казалось, что ещё немного и всё закончится с очередным ударом молнии. А молнии били снаружи одна за другой, не переставая, словно затеяли дьявольский сумасшедший танец и теперь не могли и не хотели остановиться. Теперь вместо горящей атмосферы в иллюминаторах сверкал их ослепительный свет, и гром, подобный залпам тысяч и тысяч неведомых грозных всесокрушающих орудий, легко проникал сквозь углеритовую обшивку, бешено давил на уши и сводил с ума.
– Я сейчас оглохну на хрен! – отчаянно выкрикнул Мигель в краткую паузу между двумя ударами, и его слова потонули в очередном грохоте.
Конвей в ответ кивнул, показывая, что услышал, и уже открыл рот, чтобы ответить, но тут взревели на полторы секунды аварийные двигатели, окончательно гася инерцию падения; кабина столкнулась с землёй, качнулась, затем, словно в раздумье, завалилась набок и замерла.
Несколько секунд товарищи продолжали лежать в креслах, прислушиваясь к самим себе и звукам снаружи.
Тускло горело освещение, питаемое от той же самой одноразовой батареи, которая обеспечила отстрел кабины, работу посадочных аварийных двигателей и парашютов.
Надо бы выключить, наверное, поберечь энергию, подумал Мигель. С другой стороны, зачем? Эта кабина своё отлетала, а они вряд ли здесь надолго задержатся. Хотя точно никто на сей счёт ничего сказать не сможет. Так что лучше всё-таки отключить, аварийная радиостанция тоже от батареи запитана. Ладно, это всё потом…
Ночь, ветер и дождь.
Ночь видно в иллюминаторах. Или это они закоптились? Да нет, если бы закоптились, мы бы не видели, как в них сверкают молнии. Ох, ну и гроза была. Так вот какие вы, земные грозы, матрёшка в стакане. Однако. А ветер и дождь слышно. Первый шумит в верхушках деревьев, второй лупит по обшивке. Интересно, как я идентифицирую эти звуки, если никогда их не слышал в реальности? И, кстати, дождь видно. Видно! Вон же струи, бегут по иллюминаторам! Сказка какая-то.
– Дождь и ветер, – сказал Конвей, выбираясь из кресла. – Никогда не думал, что услышу эти звуки вживую. С прибытием на Землю, друг!
– И тебя, друг!
– И я вас поздравляю с успешной посадкой, – торжественно произнёс откуда-то сзади Георг Пятый. – Хотя меня никто и не спрашивает.
– Спасибо, Георг, – сказал Мигель, отстегнулся и неудобно встал на наклонном полу, держась за подлокотник. – Как сам?
– Все системы в порядке, если вы об этом, – ответил робот.
– Вот и слава богу. Ну что, попробуем выйти? Ты как, Кон?
– Только за. Всю жизнь мечтал вдохнуть воздух мамы-Земли.
– Кто ж не мечтал…
Им повезло дважды. Кабина легла не на тот бок, где располагался шлюз – это раз. И двери открылись – это два. Не без усилий, но открылись. Сначала одна, а потом и вторая.
Тут же в кабину ворвались дождь и ветер.
– Не жарко, – промолвил Конвей. – И не сухо.
– Сегодня тридцатое апреля, – сказал Мигель. – Мы, судя по всему, где-то в Сибири. Как думаешь, какой должна быть погода?
– Ага, вот ты сейчас нашёл кого спросить. Коренного сибиряка, можно сказать.
– Ладно. Оглядимся.
Мигель повозился рукой под креслом, вытащил пистолет в кобуре и четыре магазина. Кобуру прицепил на ремень, три магазина сунул в карманы. Достал пистолет, вставил магазин в рукоять, не досылая патрон в ствол и не взводя курок, спрятал оружие.
– Ого, – сказал Конвей. – Это что у нас?
– «Горюн», – сказал Мигель.
– Обычный или…
– Или. Два ЭМ.
– Full breath [47], – сказал О’Доэрти и уважительно присвистнул.
«Горюн 2М» был оружием космодесанта КСПСС – сравнительно недавно разработанным (полстолетия не прошло) и чертовски эффективным. В магазине – двадцать две многоцелевые бронебойно-зажигательные ракетные пули, способные пробить насквозь тридцатисантиметровую стену из усиленного пластмонолита и уложить насмерть человека или иное живое существо, прячущееся за ней.
– Отцовский, – пояснил Мигель. – Он его тут держит. Говорит, в доме боевому оружию не место. Так, я пошёл. Ты и Георг за мной через минуту.
– Как скажешь, – сказал Конвей.
– Слушаюсь, – сказал робот.
Мигель выбрался наружу. Фонарь брать не стал, ночное зрение в абсолютном большинстве случаев лучше любого фонаря. Кабина слегка завалилась на правый бок, и ему пришлось спрыгнуть на землю, а не просто шагнуть на неё. Земля была непривычно мягкая и даже вроде как слегка пружинила под ботинками. Очень необычное ощущение. Дождь, не такой уже и проливной, как казалось вначале, падал на волосы и кожу.
Мокрые холодные капли. Он поднял голову и стоял так несколько секунд, закрыв глаза и ловя дождь всем лицом. О-бал-деть. Чистая холодная вода с неба. В безмерном количестве. Нет, точно сказка.
Мигель посмотрел вниз. Трава. Она густо пробивалась сквозь жухлую прошлогоднюю листву и была зелёной и мокрой от дождя. Цвет ночным зрением улавливался не слишком отчетливо, но он всё равно видел – зелёная.
И ещё здесь пахло. До головокружения. Той же травой, прелой мокрой полусгнившей листвой, дождём, первыми, только что родившимися из почек листьями, старыми и молодыми деревьями вокруг.
Жизнью.
Мигель понял – здесь пахло жизнью. Она была повсюду. Её не обязательно было видеть, и так было понятно, что она здесь. На Марсе, если в тёплый летний день снять респиратор, тоже можно уловить запахи. Такие же древние, как и сам Марс. Пыли; растрескавшихся скал; ледяной, едва начавшей подтаивать, линзы под тонким слоем песка. И только в редких оазисах, если повезет, твоих ноздрей мог коснуться едва слышный запах генетически модифицированной высокогорной сосны или такого же исландского мха, покрывающего красно-рыжие валуны на берегу искусственного озерца.
Рядом спрыгнули на землю Конвей и Георг. Поэт, как и Мигель несколько секунд назад, подставил под дождь лицо, растёр воду ладонями по коже.
– Дождь… – произнёс он благоговейно. – Никогда не думал, что попаду под дождь. Беру назад свои слова. Это хорошо.
