— Я и сейчас это говорю. От работы кони дохнут…
— Я — бессмертный пони, — буркнула я, пряча нос в чашку.
— А барышни бледнеют, что еще ладно бы, бледность нынче в моде, и худеют, чего совсем нельзя допустить. Женихи не собаки, на кости не кидаются.
— Тогда мне, пожалуй, нужно сбросить еще с четверть пуда, а то от женихов отбоя нет.
— Глашенька, женихов не бывает слишком много! — возмутилась Варенька. — Особенно когда они такие блестящие кавалеры… — Она осеклась.
— Бывает, — заупрямилась я. — Особенно когда они так блестяще выносят мозг.
Я отпила еще. Зря я боялась, что слишком крепкий чай меня взбудоражит. То, что надо.
— Опять эти твои словечки, — хихикнула графиня.
Дать, что ли, обет молчания? Тогда точно не спалюсь. И не будет повода высказать всяким… — я зевнула прямо на середине мысли, удивившись сама себе. Варенька тоже прикрыла рот ладошкой.
— Запишите мне рецептик, — попросила я. — Здорово успокаивает.
— Да пожалуйста, — хихикнула Марья Алексеевна. — Мед, мята, чабрец, душица, лауданум. Ну и клюква, чтобы его перебить.
— Чего? — Пустая чашка выпала у меня из рук, но генеральша ловко поймала ее.
— Ежели вы слов не понимаете, приходится действовать не спрашивая.
Я зевнула — то ли от усталости, то ли от снотворного, а скорее всего, от того и другого сразу: даже злиться не было желания.
— Пойдем-ка, милая, пока ты на ходу не уснула. — Она подхватила меня под локоть. — И ты, графинюшка, спать ступай. Кузен твой уехал, не Сереже же тебя таскать?
Варенька зарделась, однако на ее личике было прямо-таки написано, что она была бы вовсе не против. Генеральша это поняла, свободной рукой поймала за локоть и графиню.
— Пойдем-пойдем.
— Я вам это припомню, — проворчала я.
— Непременно, душечка. Непременно. Но утром. А теперь — спать.
Когда я открыла глаза, не знала, злиться мне или смеяться. С одной стороны — а если бы мне мышьяк в чай подлили, исключительно из добрых побуждений? С другой — непреклонная забота Марьи Алексеевны умиляла. Давненько обо мне никто не заботился.
Но все же оставлять это так было нельзя.
Варенька спала сном младенца, генеральши в комнате уже не было. Я нашла ее на кухне, что-то приказывающей девочкам. Марья Алексеевна встретила меня безмятежным взглядом, и я поняла: она совершенно, незыблемо уверена в том, что поступила правильно. Все мои аргументы будут восприняты так же, как рев и топанье ногами трехлетки, не желающего спать днем. Значит, придется прибегнуть к крайним мерам.
— Марья Алексеевна, я ценю вашу заботу. Однако, если забота повлечет за собой необходимость приглядывать за своими напитками или едой в собственном доме, я предпочту заботе покой.
Генеральша покачала головой.
— Знаешь, когда ребенок перебегает и никак не может успокоиться, изводит и себя, и других, его нужно поймать, обнять и покачать. Как бы он ни протестовал первое время. Просто для его же блага.
Кто бы сомневался!
— Девочке Глашеньке восемнадцать годиков, Марья Алексеевна.
Генеральша улыбнулась, словно говоря: дитя дитем!
— Она наверняка еще наделает глупостей — но это будут ее собственные глупости. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Мы поняли друг друга или мне велеть запрягать коляску?
Она насупилась:
— Поняла, как не понять. Только не говори потом, будто о тебе никто не беспокоится.
— Я никогда так не скажу. Я очень ценю вашу мудрость и вашу заботу. И все же дайте мне право жить своим умом, пусть даже и ошибаясь. Я очень уважаю вас, Марья Алексеевна. Так верните мне хоть часть этого уважения.
— А дети-то и вправду взрослеют, — задумчиво произнесла она. — Ладно. Иди, обниму.
Мы обнялись. В животе развязался тугой узел, скрутившийся, когда я заговорила об экипаже. Было бы очень грустно рассориться с моей наставницей в этом мире, но есть вещи, которые прощаются только один раз, да и то лишь избранным.
Скрипнула дверь.
— Марья Алексеевна… — начал было Стрельцов. Увидев меня, едва заметно поклонился. — Глафира Андреевна. Рад, что застал вас. Я воспользуюсь сегодня вашей коляской и вашей лошадью.
Он не спрашивал — ставил меня в известность. Наверное, как представитель власти он имел право изъять транспортное средство, и все же…
— Погодите, — растерялась я. — Вы же сами привезли землемера вчера вечером!
— Я заплатил ему за беспокойство, и он не против провести сегодняшний день у вас в гостях, чтобы завтра, как и планировалось, объехать окрестности. С вашего позволения.
Я хватанула ртом воздух, глядя на закрывшуюся дверь. Что-то гости совсем берега попутали. Выплюнув словечко, которое приличной барышне знать не полагалось, я вылетела во двор. Коляска действительно была уже готова, Гришин держал под уздцы лошадь, а Стрельцов вел понурого мужика.
Мужик оглянулся на скрип двери. Староста Воробьево. За что его? Я не успела додумать: он рывком кинулся мне в ноги.
— Барышня, милостивица, смилосердуйтесь! Нельзя мне в тюрьму, кто же тогда деток моих кормить будет?
— Раньше надо было о детях думать, — шагнул к нам Стрельцов.
— Так откуда же я знал⁈ — Мужик обхватил мои колени. — Барышня, миленькая, мы же люди подневольные! Савелий Никитич велел, я и послушал, как я мог ослушаться, барского-то управляющего!
Стрельцов поморщился, взял у Гришина поводья, кивком указав на мужика. Пристав подхватил старосту за шкирку, вздернул на ноги.
— Как пакостить, так голова есть, — проворчал он. — А как отвечать, сразу все сирые, убогие и безмозглые. Скажи спасибо, что барышню медведь не сожрал, а то бы сейчас как за смертоубийство под суд пошел.
— Кирилл. Аркадьевич, — медленно произнесла я. В груди уже все клокотало, еще немного — и, кажется, пар из ушей пойдет. — Соизвольте объяснить, что происходит.
— Вчера Гришин видел в деревне Савелия, — все же снизошел до меня исправник. — Как только смог, сообщил мне. Но то ли ваш бывший управляющий его узнал, то ли заметил чужака в деревне — его мы уже не застали. Зато нашли в бане у старосты, который его приютил, горшок с остывшими углями и камнями. Ровно как те, что были вокруг вашей пасеки.
— Ваше сиятельство, да разве ж я мог с управляющим спорить?
«Может, и вправду не знал», — едва не ляпнула я, но предупреждающий взгляд исправника меня остановил. До меня дошло.
— Ты был на поминках. Я хорошо помню, как говорила, что Савелий сбежал и я считаю его уволенным, хоть официально об этом и не было объявлено.
— Барыня, бес попутал! Привыкли же все его приказы от вашего имени исполнять в точности и без лишних расспросов!
— А если бы он приказал барышне ночью горло перерезать! — рявкнул Стрельцов так, что лошадь заплясала. — Тоже бы исполнил в точности от барского имени?
— Так разве ж… Так я же…
— Погодите. Савелий? Действительно он?
Ему-то зачем портить мою пасеку?
— Савелий. Гришин говорил: он был бледен и одет как мужик.
Так… А с чего бы моему управляющему побледнеть? Не барышня. Может быть, Гришин обознался?
— А где вы с ним раньше познакомились?
Я попыталась припомнить, говорил ли Гришин, что знает моего бывшего управляющего в лицо. Припомнить не получалось.
— Глафира Андреевна, это детали, которые вам совершенно не нужны, а я не собираюсь потакать вашему любопытству, — отрезал исправник. Кивнул приставу, и тот запихнул мужика в коляску.
Я досчитала до десяти. Стрельцов, кажется, принял мое молчание за капитуляцию, потому что шагнул к подножке.
— Ваше сиятельство, — окликнула я. Исправник посмотрел на меня. — К вашему возвращению я подготовлю письменное прошение о разрешении быть посвященной в обстоятельства дела, где я являюсь потерпевшей.
От этих канцелярских оборотов у меня самой скулы свело, неудивительно, что Стрельцов на миг переменился в лице.
— Я бы посоветовал вам отдохнуть как следует, Глафира Андреевна. Иначе вы доведете себя до того, что мне некого будет посвящать в обстоятельства дела. Вместо этого придется подписывать свидетельство о смерти от истощения физических и душевных сил.
