Дожидаться еще одного его нечитаемого поклона я не стала — шмыгнула в спальню. Очень хотелось шарахнуть дверью со всей дури, так чтобы штукатурка с потолка посыпалась. Вместо этого я прикрыла ее очень аккуратно — так аккуратно, что услышала, как сбежали по лестнице шаги, а потом рявк, от которого даже я подпрыгнула, даром что рявкали на первом этаже.
— Гришин! Что у тебя там⁈
Ответа я не услышала, но после паузы Стрельцов ответил все так же громко и зло:
— Седлай, немедленно!
Куда их понесло на ночь глядя? Я дернулась к окну и остановилась на полушаге. Куда бы ни понесло, это не мое дело. В своих служебных делах исправник в состоянии разобраться сам, а его личные дела меня не касаются. Если я когда-нибудь задумаюсь об отношениях, то поищу того, с кем мне не нужен будет переводчик с мужского на человеческий! Человека, рядом с которым мне не придется пытаться считывать через ноосферу все колебания его настроения, чтобы догадаться, с какой стороны подойти.
И который не будет извиняться за поцелуй!
Эта мысль меня добила — слезы потекли градом. Шмыгая носом, я добралась до умывальника, плеснула в лицо воды — согрелась, зараза, до комнатной, сейчас бы ледяная колодезная была в самый раз. Но все же стало чуть полегче.
Отдохнуть? Отдохнешь в этом дурдоме, как же.
У ног тявкнули, будто соглашаясь. Я подпрыгнула.
— Откуда ты тут взялся?
Полкан завилял хвостом, умильно заглядывая мне в лицо.
Глупый вопрос, в самом деле. Дверь я не запирала: не было на ней замка, чтобы запирать. Да и кто угодно мог ее открыть, если бы у самого пса не хватило сил. Хоть та же Варенька.
Я едва не застонала при мысли о ней: выдержать сейчас общество графини я бы не смогла. А ведь она точно явится, выполнять приказ генеральши.
— Глаша! — донеслось из-за двери.
Я застонала уже вслух. Накаркала!
— Меня нет! Я умерла!
— А… что ты такое говоришь? — Она распахнула дверь.
— Это не я, это моя неупокоенная душа.
Девушка хихикнула. Добавила, явно копируя укоризненную интонацию кого-то из взрослых:
— Нельзя так говорить. Не искушай судьбу.
А чего ее искушать, если я уже действительно умерла?
— Не понимаю, что нашло на Кира, — сказала графиня.
— Это не имеет значения.
— Глаша, он хороший. Я, конечно, называю его будочником, когда злюсь, но…
— Варвара… — Видимо, я нечаянно скопировала тон Стрельцова, потому что она подскочила. — Запомни раз и навсегда. Никогда не лезь в дела двоих. Как бы они оба ни были тебе дороги. Особенно если они оба тебе дороги.
— Почему? — захлопала глазами она. — Я же хочу как лучше!
— Потому что чужая душа — потемки. Ты видишь только то, что тебе готовы показать, да и из того — только то, что сама готова понять. Вмешиваться, не видя картины целиком, все равно что нестись во весь опор на лошади в безлунную ночь. Когда твое вмешательство все испортит — а оно испортит, поверь мне — ты останешься без обоих друзей. Только потому, что хотела «как лучше», когда тебя никто не просил о помощи.
— Ну, если ты так говоришь… — протянула она, однако было заметно, что мои слова ее не убедили.
Все мы считали себя умнее взрослых в пятнадцать. Взрослые всегда будут пытаться уберечь молодежь от своих ошибок, а молодежь всегда будет с энтузиазмом плясать на граблях. Потому что ошибки — единственный надежный путь познания.
— Именно так. И, если ты не хочешь рассориться, никогда больше не заговаривай со мной о своем кузене.
— Как скажешь, — вздохнула она. — Давай я помогу тебе раздеться.
— Я не собираюсь раздеваться, дел полно.
— Но Марья Алексеевна…
Очень хотелось рявкнуть — мол, кто в этом доме главный, я или Марья Алексеевна? — но я и без того сегодня уже наговорила.
— Я все равно сейчас так взбудоражена, что не усну.
— Но тебе нужно отдохнуть! Хочешь, я почитаю тебе?
Нет уж, мне только ее «писем к кузине» не хватало сегодня для полного счастья!
— Я хочу заняться чем-нибудь не слишком утомительным. Например, найти азбуку.
А найти ее мне придется. Только сейчас до меня дошло, что, умея читать и писать, я не знаю, как это делается. Не знаю и ни одной местной буквы. И как прикажете кого-то учить при таком раскладе?
— Зачем тебе азбука?
— Герасим попросил меня научить его читать.
— Он же немой!
— Потому и попросил.
— В самом деле, бедный, его же некому было научить. — Варенькины глаза загорелись. — О! Я его научу, и азбуку нарисую!
— А ты уже пробовала? В смысле, учить? — осторожно поинтересовалась я.
— Да, кузена.
Сама по себе представилась картина: Стрельцов сидит за партой, согнувшись в три погибели, коленки упираются в столешницу, а Варенька с учительской указкой наперевес что-то ему объясняет. Я даже головой затрясла, прогоняя это видение. Как ни странно, помогло. Наверняка у Вареньки не один двоюродный брат.
Девушка не заметила моего замешательства.
— Тетушка у нас гостила. Ну, конечно, у них с матушкой были какие-то свои, взрослые дела, а Матвей все приставал ко мне: «Почитай да почитай». В конце концов я не выдержала и научила, чтобы отстал.
— Вот так сразу и научила? — не поверила я.
— Не сразу, конечно. Но через полгода он прибегал ко мне только за непонятными словами.
Полгода? Родственники гостили у них полгода? Да будет мне когда-нибудь покой в этом доме⁈
А с другой стороны, кажется, я уже привыкла и к Марье Алексеевне, у которой на любую ситуацию найдется байка из былых времен — сегодняшняя не считается! И к болтушке Вареньке, хоть мне иной раз хочется ее пристукнуть.
— Тетушка пришла в ужас, когда обнаружила, что Матвей читает.
— А может быть, когда обнаружила, что именно он читает? — рассмеялась я, вспоминая бабушку и атлас по судебно-медицинской экспертизе.
Смущение Вареньки было лучшим ответом на мои слова.
— Не думаю, что Герасима заинтересуют романы… Но, может быть, жития святых или календарь? — предположила она.
— Давай начнем с азбуки. А потом подошло бы что-то из коротких и понятных историй. Вроде сказок, но совсем простеньких, в несколько слов. И еще понадобятся прописи…
Мы перебрались в кабинет. Я зарылась в шкаф в поисках хоть чего-то, похожего на азбуку. Одновременно я пыталась припомнить, видела ли где-то в доме книги. Но кроме календаря в гостиной, житий святых, толстого пыльного тома, который генеральша вручила Вареньке в ее первый день пребывания без дела — и теперь он болтался в комнате, да книг во флигеле у Нелидова, которые я сама туда поставила, ничего припомнить не могла.
Беглый просмотр полок тоже ничего не дал, но едва я собралась перебрать по одному свалку книжиц и газет, как в дверь вплыла Марья Алексеевна. Вместе с ней в кабинет просочился теплый аромат меда, сдобренного ягодной кислинкой, мятной свежестью и терпкостью свежего чая.
— Вот вы где, голубушки, — проворковала генеральша. — Так я и знала, что спокойно спать не пойдете.
Варенька потупилась с видом нашкодившей школьницы. Марья Алексеевна водрузила на стол поднос с чайником и двумя чайными парами.
— Ну так хоть чая попейте. Сладкого.
— Я не… — Я хотела было сказать, что не люблю сладкое, но генеральша погрозила мне пальцем.
— После того, как чувств лишишься, да не играючи, а всерьез, крепкий да сладкий чай — самое милое дело.
— Я же тогда вообще не усну.
Все же я колебалась. Было в запахе этого чая что-то уютное и успокаивающее. Я будто снова почувствовала себя маленькой, под одеялом, сейчас мама проверит лоб и даст микстуру от кашля. Марья Алексеевна налила полную чашку и протянула мне вместе с блюдцем.
— Садись, душенька. А потом, если захочешь, и за работу.
Она вручила еще одну чашку Вареньке.
Я отпила глоток. Ох, в самом деле сироп от кашля: меда генеральша не пожалела, клюквенная кислинка едва его уравновешивала.
— Вы же говорили, что Глаше нужно отдохнуть, — сказала графиня, тоже пригубив немного.
