Он выпустил мою руку, притягивая за талию, вторая рука легла на затылок, словно утверждая его власть надо мной. Губы накрыли мои — жадно, требовательно. Не было в этом поцелуе ни нежности, ни робкой надежды на взаимность — только жажда обладания. Он не требовал прощения — только ответа, и я не могла не ответить. Руки, которые только что пытались оттолкнуть Стрельцова, обвили его шею, и он прижал меня к себе еще крепче, так что между нашими телами, кажется, вовсе не осталось места для воздуха, только для страсти. Как не осталось места и для обиды — лишь для желания, жгучего, всепоглощающего. «Моя», — безмолвно говорили его губы, лаская мои. «Никому не отдам», — твердили его руки, скользя у меня по спине. И я отвечала ему с такой же яростью и страстью, вкладывая в этот поцелуй и непролитые слезы, и свой гнев, и — главное — сознание: я действительно хочу, чтобы этот поцелуй не заканчивался.
Сердце колотилось в висках, воздуха не хватало, а ноги, стали ватными, отпусти он меня сейчас — сползла бы на пол. Стон сорвался с моих губ — и этот едва слышный звук вдруг показался чересчур громким, словно набат, который вернул меня в реальность.
Я застыла, в следующий миг опомнился и Стрельцов. Отступил, тяжело дыша. Я шагнула назад, еще и еще. Страсть будто стерли с его лица, вернув то нечитаемое выражение, при виде которого мне каждый раз хотелось огреть Стрельцова чем-нибудь потяжелее. Вот и сейчас руки сами нащупали на столе деревянную ложку.
— Ни слова, — выдохнула я, выставив между нами эту ложку, будто меч. — Ни слова, иначе я за себя не ручаюсь.
Не дожидаясь его ответа, я шмыгнула через сени на улицу и рванула к парадному входу в дом.
Опомнилась я только в столовой.
— Глаша, что с тобой! — ахнула Варенька.
Да откуда же у этой девицы такая способность вечно оказываться там, где от свидетелей никакой пользы, кроме вреда! Впрочем, было бы куда хуже, потащись она пару минут назад за чем-нибудь на кухню.
— Ничего, — буркнула я.
— А ложка зачем?
— За мясом.
Она моргнула.
— Глашенька, я, наверное, глупая, но я не всегда понимаю твои шутки.
Я медленно вздохнула.
— Ты тут ни при чем, правда. Проехали.
— Куда? — Казалось, сделать лицо еще удивленней было невозможно, но Вареньке это, удалось.
Я махнула рукой, чувствуя, что еще немного — и сорвусь на ни в чем не повинного ребенка. Конечно, она умудряется вечно оказаться не в то время не в том месте, но по большому-то счету дело не в ней… Да сколько же можно гонять по кругу одни и те же мысли!
— Ты ждешь, когда подадут? — спросила я, чтобы сменить тему.
— Я учу Стешу, как правильно накрывать на стол. — Варенька задрала носик так гордо, будто только что сумела объяснить неграмотной девчонке теорию струн. Добавила снисходительно: — Она очень быстро все схватывает.
— Вот и замечательно, — кивнула я, вручая растерявшейся Стеше ложку. — Неси горячее и зови всех к столу, я подам.
Она поклонилась, а я едва не ойкнула, вспомнив, что после обсуждения медведя указание насчет ужина прозвучало дословно: «что найдешь, из того и сообрази что-нибудь». Надеюсь, хотя бы тюрю девушка не подаст? А может, наоборот, хорошо, если подаст что-нибудь этакое, выражение лица исправника компенсировало бы мне всё пережитое сегодня, даже если он, по своему обыкновению, сделает морду кирпичом.
Однако я зря боялась. Девочка вернулась с большим горшком, от которого вкусно пахло курицей и капустой. Поверх горшка она пристроила миску, где лежали яйца. Вроде бы и вареные, но цвет у белка был необычный — кремовый оттенок топленого молока.
— Каленые яйца, барышня, — сказала Стеша, ставя на стол еду. — К зеленым щам — самое милое дело!
Я заглянула в горшок: щи, как и водится в деревне, были густые, «чтобы ложка стояла».
Стеша откинула полотенце, под которым лежал черный хлеб. Варенька округлила глаза.
— Это же неприлично подавать гостям!
— Ерунда, — фыркнула я. — Щи без черного хлеба — деньги на ветер.
Стеша, которая сникла было после слов графини, снова развернула плечи.
— Вторую перемену сейчас принести или позвать изволите?
— Неси, ставь в буфет, я подам.
Вторым оказалась гречка с луком. Тоже неплохо. Ко всему этому Стеша принесла оставшиеся с поминок пироги, белый хлеб и мед — и я невольно вспомнила утренний кофе. Из этого воспоминания логично вытекло еще одно, заставившее меня покраснеть, — и будто специально именно в этот момент в столовую вплыла Марья Алексеевна.
— Глаша, ты какая-то взбаламученная, — сказала она, без приглашения устраиваясь за столом. — Что бы ни стряслось, все перемелется.
Я криво улыбнулась.
— Прислуга умудрилась друг другу в волосы вцепиться.
— Ай, да это по первости, пока все друг к другу не притерлись, а потом тишь да благодать начнется, еще заскучаешь.
Дадут мне заскучать, как же!
— Случаются, конечно, дуры неисправимые, так и ты не господь бог, чтобы до могилы пытаться горбатого исправить, — добавила генеральша.
Я кивнула, чувствуя себя ужасно неловко. Щеки никак не собирались остывать, а руки сами собой затеребили полотенце, которым Стеша укутала горшок с кашей.
— Опять же и у старших никогда не поздно совета спросить, — глубокомысленно продолжала она, переведя взгляд на дверь.
Как раз в это время в столовую вошел Стрельцов, и выглядело это так, будто Марья Алексеевна обращается прямо к нему. Исправник вежливо улыбнулся.
— Что бы мы делали без мудрых советов старших?
Он снова натянул эту светскую маску, равно подходящую и для ни к чему не обязывающих бесед, и для того, чтобы с улыбкой говорить гадости, что отменно умеет его бывшая. Скажи мне, кто твой друг, и все такое…
Я выругалась про себя. Биохимия — сволочь! Я — взрослая женщина, была замужем, не говоря о более коротких отношениях. И, разумеется, это далеко не первый мой поцелуй, а реагирую я на него, как и положено реагировать девчонке, у которой гормоны скачут.
Хотя, если не врать себе, ни один из моих мужчин не целовал меня так.
#
#
Рука дрогнула, и вместо миски я плеснула горячущие щи себе на палец. Само вырвалось крепкое словцо. Варенька ахнула, схватившись за щеки, как совсем недавно на крыльце. Стрельцов не повел и бровью. Генеральша встала.
— Акулька! — Ее громовой глас наверняка был слышен не только во всем доме, но и во дворе. — Воды колодезной в горшке принеси, живо!
Она мягко вынула у меня из рук посуду. Промокнула полотенцем жир с моих пальцев, покачала головой.
— Сядь-ка, милая, за стол, я сама похлопочу.
— Вы весь день проездили и…
— Не спорь со старшими. — В ее голосе прорезался металл, и я оказалась за столом прежде, чем успела опомниться.
— Что случилось? — встревожился Нелидов, появившийся в дверях вместе с землемером.
— Укатали сивку крутые горки. Варенька, тебе важное поручение. Очень важное. Как ужин закончится, проследи, чтобы Глаша никакими делами больше не занималась. Отведи в гостиную и развлеки.
— Да я и сама могу себя развлечь! — возмутилась я. Прозвучало чересчур двусмысленно — или мне сейчас все казалось двусмысленным? — и щеки опять налились горячим свинцом. Да что ты будешь делать!
— Знаю я, как ты себя развлечешь! Очередными счетами, а то вообще помчишься в комнату Савелия потолки белить.
Генеральша взяла у Акульки горшок с холодной водой, заставила меня сунуть в него пострадавшую руку. Я не протестовала. Потолки Савелия! Комната после пожара — ее же надо ремонтировать! Где взять дополнительные сорок восемь часов в сутки и еще одну меня, чтобы все успевать?
— Я прослежу, Марья Алексеевна, — прощебетала Варенька. — Глаша совсем себя не бережет.
Я подавила желание огрызнуться. Марья Алексеевна разлила щи и забрала у меня горшок с холодной водой, прежде чем вернуться за стол.
Я успела обратить внимание, что в этом мире трапеза была временем спокойствия и отдыха — никаких обсуждений срочных дел, никаких свар или сложных вопросов. Но сегодня все шло наперекосяк. Нет, все старались делать вид, будто ничего не происходит. Однако слишком заметно было, что землемер чувствует себя крайне неловко за одним столом с сиятельным графом и его не менее сиятельной кузиной, Нелидов тоже устал, проведя весь день за работой, — кто говорит, будто «перебирать бумажки» легко, пусть сам попробует! — но старательно изображал беззаботный вид. Статуя же командора в лице Стрельцова добавляла неловкости в общую атмосферу. Даже Варенька притихла.
