— Граф, немедленно заткнись и марш в дом! — Генеральша заслонила меня широкой спиной, и стало ясно, почему у нее офицеры покойного мужа по струнке ходили. Даже Стрельцов шагнул к крыльцу.
— Вы правы, Марья Алексеевна.
В его голосе прозвучало что-то вроде раскаяния, но это только сильнее меня разозлило.
— Знаете что⁈ — Я сама не поняла, как оказалась прямо перед ним, заглядывая ему в лицо. — Идите своей Ольге Николаевне указывайте, с кем ей водиться! Потому что это она привезла в мой дом человека, которому я ничего, кроме лучей поноса, пожелать не могу!
Варенька ахнула и прижала ладони к щекам.
— У Ольги Николаевны есть муж, воспитывать ее — его обязанность, — бесцветным тоном произнес он.
— Что ж, у меня мужа нет, слава богу! И, надеюсь, никогда не будет, если его обязанность — меня «воспитывать»!
— Глашенька, что ты такое говоришь? — всполошилась Варенька. — Ты нездорова, пойдем в дом, я помогу тебе лечь.
— Я здорова как лошадь, — процедила я. — Как ломовая лошадь, которая вынуждена быть здоровой, иначе ее пустят на колбасу! И у меня, как и у нее, очень много работы. С вашего позволения.
Я хлопнула дверью так, что дом должен был бы обрушиться, — но обошлось.
11
Я остановилась в сенях. Потерла грудь, словно это могло разогнать ком, вставший в ней. Ком непролившихся слез, но, если я дам им пролиться, значит, признаю, что мне не все равно. Не все равно, что думает этот… солдафон. Будочник, как называет его кузина. Я ему нравлюсь, ха!
Я сухо всхлипнула, мазнула рукавом по лицу. Некогда реветь. Нужно проверить, как устроили землемера. Нужно пригласить его к ужину и проследить, чтобы девочки накрыли стол на всех. Может, и самой лучше накрыть. Нужно отнести горячую воду Марье Алексеевне: после долгой дороги под весенним солнцем ей наверняка хочется ополоснуться. И… Нет, Стрельцову пусть кто-то из мальчишек несет: слишком велик соблазн выплеснуть на него ведро с кипятком. Сперва воду и распорядиться.
Даже через дверь кухни были слышны голоса.
— Знала бы я, что ты такая, ни за что бы к барышне с собой не взяла! Выползка этакая, притерлась на теплое местечко!
И здесь ругаются. Ну что сегодня за день такой?
— Матушка моя только обо мне сговаривалась, — продолжала разоряться Стеша. — Я, значит, местом рискнула — вдруг барыня осерчает и обеих прогонит, а ты, вместо благодарности, перед ней хвостом вилять?
— А чё я?
— Хрен через плечо! Я весь день кручусь как проклятая! Даже барышня пожалела, пришла на кухню помогать! А ты к господам подлизалась и весь день бумажки пером корябала!
— Что барышня мне велела, то я и делала! — возмутилась Акулька. — Я, что ли, виновата, что батюшка меня грамоте научил? Или мне надо было дурой безграмотной вроде тебя прикинуться?
— Ах ты!
Я подпрыгнула от визга. Распахнула дверь.
— Заткнулись обе!
Посреди кухни стоял Герасим. На расставленных в стороны руках он держал за шивороты девчонок, не давая им снова сцепиться. У Акульки на щеке багровели следы ногтей.
Увидев меня, все затихли. Дворник выпустил девочек.
— Вы что за базар тут развели? — поинтересовалась я тем тоном, который и без крика заставляет нашкодивших детей вжимать голову в плечи.
— Простите, барышня, — залепетали обе, бухнувшись на колени.
— Встать.
Сговорились они тут все, что ли, меня окончательно с ума свести?
— Степанида, в моем доме каждый делает то, что я велю. Кто с этим не согласен — волен поискать себе более справедливую хозяйку, держать не стану. Это понятно?
— Барышня, милостивица, не гоните! — Она опять попыталась бухнуться на колени, и пришлось снова прикрикнуть:
— Стоять и слушать, когда я говорю! Работа писаря — не просто бумажки корябать. Если хочешь ей научиться, скажи мне вместо того, чтобы только завидовать. Грамота дело хоть и сложное, но у тебя хватит смекалки ее освоить.
Господи, что я несу? Куда я впихну невпихуемое — и без того вздохнуть некогда!
— Да не наше это дело, барыня…
— Как хочешь, неволить не стану. Но если все же надумаешь — скажи. Теперь ты, Акулина. Грамотность — не повод считать себя выше остальных. То, что ты родилась у батюшки, который смог научить дочку читать и писать, не твое достижение, а удача. Узнаю, что ты задираешь нос перед другими работниками, — отправишься домой, можешь там кичиться умением писать сколько влезет. Нет работы чистой и грязной, есть та, которую нужно сделать. Это понятно?
— Да, барышня.
— Еще один крик в моем доме — выставлю всех причастных, не разбирая, кто виноват. Всем. Все. Ясно?
Девочки, и даже Герасим, синхронно поклонились.
— Акулька, отнеси горячей воды господам и землемеру, освежиться с дороги. Стеша, накрывай на стол и неси еду к буфету. Землемер тоже к столу приглашен, поэтому посуду и на него бери. Марш!
Девчонок как ветром сдуло. Я вздохнула — этот день, кажется, никогда не кончится. Взгляд сам упал на горшок со щелоком, где вымачивались медвежьи когти. Ужасно захотелось выбросить их вместе с горшком. Жаль, Варенька расстроится. Хоть она невольно и послужила катализатором, но дело все же не в ней. И не в нем, по большому счету. Я никак не вписываюсь в это время с его мышлением. Да и не хочу вписываться, по правде говоря. Организовать, что ли, местное движение суфражисток? Я расхохоталась при этой мысли.
Кто-то осторожно тронул меня за локоть. Я подпрыгнула. Совсем забыла, что в кухне оставался Герасим. Хорошо, что он — кто-то другой бы точно решил, что барыня опять с ума сошла на почве свежего душевного потрясения, подпрыгивает, будто заяц.
— Что? — спросила я.
Герасим поклонился. Выставил перед собой левую ладонь, будто дощечку, стал водить по ней указательным пальцем.
— Я правильно тебя поняла? — медленно произнесла я, с трудом веря в то, что вижу. — Ты хочешь научиться писать?
Он кивнул.
— Но с кем ты будешь так разговаривать? Крестьяне неграмотны.
Дворник указал туда, где только что стояла Стеша, кивнул. Ткнул на место Акульки, покачал головой. Провел руками в воздухе, изобразив что-то вроде церковного купола, указал на открытую печь, где горел огонь, и сотворил священный жест. Потом перебрал костяшки невидимых счетов.
— Не все, ты хочешь сказать? А еще есть священник, и ты хотел бы исповедоваться? Купцы и их приказчики…
Он энергично кивал в ответ на каждое мое предположение.
— Поняла. Только давай начнем не сегодня, ладно? Я подумаю, какой час установить для занятий, и подберу тебе книгу для чтения, чтобы не было слишком сложно.
Хорошо бы найти что-то вроде азбуки: господских детей ведь наверняка как-то учили, а книги здесь слишком дороги, чтобы их выбрасывать. Перед сном пороюсь в отцовском кабинете.
Герасим поклонился, коснувшись рукой пола. Вопросительно посмотрел на меня.
— Нет, для тебя на сегодня больше нет заданий. Отдыхай.
Он снова поклонился. Вышел в сени. Я плеснула в лицо воды из рукомоя, открыла дверь и едва не впечаталась в Стрельцова.
— Я искал вас, — начал он. — Хотел поговорить.
Я отступила на шаг. Опять разозлилась на себя: не хватало еще в собственном доме спасаться бегством через сени!
— Вы уже и без того чересчур много сказали, ваше сиятельство.
— Я искал вас, чтобы извиниться.
Я покачала головой.
— Я не отношусь к тем прекрасным девам, чье главное достоинство — кротость и незлобивость. Сейчас я не готова к подобному разговору. Прошу прощения.
Я шагнула вперед, протянула руку, надеясь, что он отступит, но он не пошевельнулся. Моя ладонь уперлась ему в грудь, его рука накрыла мою — и от этого неожиданного прикосновения будто ток прошелся по оголенным нервам. Я замерла, растерянно глядя Стрельцову в лицо, и он замер — только в глазах его клубилась буря чувств. Растерянность, отражение моей. Гнев. Тревога. Раскаяние. А потом осталось только то темное, манящее, что заставило меня потянуться вперед, как птица, завороженная взглядом змеи.
