— Он продолжает на этом настаивать? — полюбопытствовала я, не особо ожидая ответа, но Стрельцов кивнул.
— Якобы это действие должно было подманить удачу на вашу пасеку, после чего вы должны были простить Савелия и принять его обратно.
Я моргнула, пытаясь понять, как одно связано с другим. Стрельцов улыбнулся, видимо, забавляясь моей растерянностью.
— Крестьяне суеверны, и верования их непредсказуемы. Мне доводилось разговаривать с женщиной, которая считала: чтобы муж не изменял, нужно три дня подряд трижды в день собирать паутину с осины, потом заварить на ней чай и этим чаем напоить мужа.
— Помогло? — развеселилась я.
— Увы. В конце концов она отрезала… гм. Словом, все кончилось очень печально: он в могиле, она на каторге.
Последние слова напомнили мне кое о чем.
— А что со старостой? Что с ним будет?
— Вам решать.
— В смысле?
— Ущерб нанесен лично вам. Размеры его — в разумных пределах, конечно — определять вам. Насколько мне известно, улей с семьей пчел можно купить за стоимость пуда меда.
— Значит, двадцать отрубов, — кивнула я.
— Закон говорит, что за ущерб, сумма которого меньше двадцати отрубов, нанесший его должен быть отправлен в работный дом, где и будет находиться, пока не выплатит компенсацию пострадавшему. Однако он староста, и это особый случай. Он должен отвечать за общественный порядок и исполнение законов, а сам их нарушил.
— Вы не верите в его благие намерения?
— А вы? — усмехнулся Стрельцов.
Я пожала плечами.
— Как бы то ни было, на нем двойная ответственность: перед законом и перед барыней, на чьих землях стоит деревня, — продолжал исправник. — Поэтому решать, как его наказать, вам.
— А что бы вы посоветовали? Вам куда чаще приходится иметь дело с подобным.
— Обычно в таких случаях к штрафу добавляют розги.
Меня передернуло. Стрельцов это заметил.
— Вы хотите проявить милосердие. Но подумайте, не примут ли его за слабость.
Я неохотно кивнула. И все же все внутри противилось самой идее. Боль и унижение еще никого не сделали лучше и если чему и научили — ловчее выкручиваться и тщательнее заметать следы. Надо придумать какой-то другой выход. Увеличить штраф? Будет еще хуже. Скажут, что шкура своя и заживет, а вот деньги поди заработай.
— Хорошо, я назначу разбирательство на ближайшие дни.
Вот еще одна забота! Может, свалить ее на Нелидова? Нет. Тут как с учениками: каждый новый класс испытывает учителя на прочность. Если я сейчас спрячусь за спину управляющего — дам понять, что со мной можно не считаться.
— Не затягивайте. Я выпустил мужика, но не стоит оставлять ситуацию висеть в воздухе.
— Он не сбежит?
— Куда справный мужик побежит от дома и хозяйства? К тому же, если он так поступит, его семья станет в деревне изгоем. Нужно быть вовсе… — Он покрутил рукой, подбирая слова. — Вовсе ничего в душе не иметь, чтобы так поступить.
Я промолчала, сделав себе мысленную зарубку навести справки о семье старосты. Прямо помогать им было бы неправильно: говоря в терминах кинологов, незачем подкреплять нежелательное поведение. Но приглядеть и подумать стоило.
— Что касается Савелия, — вернул меня на землю Стрельцов. — Я никак не могу понять, зачем ему разрушать вашу пасеку.
— Месть? — предположила я. — Он лишился места, где мог воровать сколько угодно. А потом вы его еще и подстрелили.
— Тогда разумнее было бы спрятаться и выздоравливать, а не мстить.
Я хмыкнула.
— Когда это жажда мести согласовывалась с разумом? Вы только что рассказали мне про женщину. Она лишила своих детей кормильца, а сама пошла на каторгу. Что в этом разумного?
— Савелий — не темный мужик, а образованный дворянин, — покачал головой исправник.
— Был бы он разумным, не полез бы в дом в ту ночь. — Я подумала и добавила: — Если это был он. Бледность Савелия можно объяснить, к примеру, недосыпом или голодом.
Стрельцов ответил не сразу, и по его отсутствующему лицу было видно, что он перебирает события той ночи. А мне, как назло, вспомнился не огненный шар, летящий в голову, а нечаянные объятья и реакция, которую я почувствовала сквозь тонкую ткань. Как же некстати!
— Тот, ночной тать, выглядел опытным и хитрым. Быстро сообразил, что нагретые нюхательные соли будут вонять, травмируя чувствительный собачий нос.
— Дымовая завеса из подушки, — подсказала я, от души надеясь, что он не заметит мои горящие щеки.
— Да. Приманить медведя — тоже хитрое решение. Но чтобы тот же человек не сообразил: я примчусь на потревоженное заклинание?
— Опыт не означает всеведения, а хитрость — магической силы, или я ошибаюсь?
Стрельцов кивнул.
— Возможно, вы просто сильнее, — продолжала я. — В смысле, ваши заклинания. Савелий — если это Савелий — думал, что взломает их, но не сумел и убрался.
— Возможно, — согласился Стрельцов. — Но остается вопрос — зачем? Что такого на вашей пасеке, что очень мешает вашему бывшему управляющему? Конечно, можно предположить, что, лишившись работы у вас, он предложил свои услуги Лисицыну. Устранить конкурента, как вы выразились. Но… простите за откровенность…
— Вряд ли соседи воспринимают меня как конкурентку, — договорила за него я.
— Я ни в коем случае…
— Перестаньте, Кирилл Аркадьевич, я в самом деле понимаю, что вы хотите сказать. Я и соседей понимаю. Сперва девица совершает невероятную глупость, потом несколько лет ведет себя так, будто не в своем уме, совершенно ничем и никем не интересуясь. Трудно ожидать от нее — то есть от меня — разумного хозяйствования.
— Уверен, вы их всех удивите.
Я улыбнулась.
— Честно говоря, дела достались мне в таком виде, что удивить соседей — последнее, о чем я думаю. Справиться бы с хозяйством и с долгами.
— Справитесь. Но пока вариант, будто Савелия кто-то подкупил, чтобы вредить вам, кажется мне маловероятным. Сначала стоило бы отмести все более простые решения. В чем его личная выгода, если вы лишитесь своей пасеки?
— И дохода.
— У вас останется земля. На самый крайний случай можно отдать леса под вырубку. — Я возмущенно вскинулась, и Стрельцов добавил: — Я помню о ваших планах и говорю о крайнем случае.
— Я не могу предположить, что на уме у Савелия, — вздохнула я. — Личная выгода у него была, когда он обворовывал тетку. Этой возможности не стало, так что ничего, кроме мести, я придумать не могу.
— Но мне все же кажется, дело в чем-то другом, — не унимался исправник.
Мы снова замолчали. Я так и этак крутила в голове все случившееся.
— Вы были в городе. Проверили его банковские вклады?
— Официально я не могу это сделать без распоряжения высших властей. — Он тонко улыбнулся. — Просто потому, что такой процедуры не предусмотрено законом.
— А про неофициально я не хочу ничего знать, — кивнула я.
— В любом случае люди нашего круга редко держат деньги в банке. Обычно их хранят в тайнике в доме или при себе.
Мы переглянулись.
— Тайник! Он сбежал в чем есть, не успев ничего прихватить. Возможно ли, что где-то в доме остались его сбережения? Где-то в пустой комнате, где никто случайно не найдет тайник во время уборки.
— Это бы объяснило, зачем он лез в дом, — кивнул Стрельцов. — Если это он. Но пасека… Или вы нашли в пустых ульях что-то интересное?
— Я бы вам сообщила. — До меня дошло. — Омшаник! Я нашла омшаник, и там были какие-то мешки.
— И вы молчали!
Он воскликнул это так громко, что конь заплясал. Стрельцов удержал его.
— Я подумала, что вам не понравилось двигать сундуки в кладовой. Не могу же я звать исправника в каждый хламовник.
— Глафира Андреевна. — Мне показалось, что он едва сдерживается. — Очень прошу вас следовать вашему же совету. Просто спросить. Гришин. Гони!
Гришин выпрямился, взмахнул было вожжами, но удержал движение на середине.
— Воля ваша, ваш-сиятельство, но куда ж гнать по такой дороге? Этак и барышню из коляски вытрясем.
