Я смотрел на него и думал: вот человек, у которого внутри есть стержень. Не показной, не для публики — Капустин брился не на виду, я увидел случайно. Просто привычка, которая держала его в вертикальном положении, когда всё вокруг рассыпалось.
Хороший знак. Третий по счёту.
Мы шли уже второй день. Первую ночь провели в ельнике — спали по очереди, я и Капустин держали первую вахту. Он не предлагал, я не напрашивался — просто в какой-то момент мы оба оказались у края лагеря и сидели молча, слушали темноту. Это был хороший тип молчания — рабочий, без напряжения.
Потом он сказал:
— Расскажи про себя, Ларин.
Я ждал этого. Готовился.
— Воронежская область, Рамонский район. Деревня Прилепы. Отец — тракторист, мать — доярка. Братьев нет, сестра есть, младшая. Школу закончил в тридцать восьмом, работал на заводе — литейный цех. Призван в апреле этого года.
Всё это было в документах. Я просто пересказал документы — и добавил одну деталь, которую придумал сам: литейный цех. Объясняет физическую силу и объясняет мозоли.
— Дед-охотник, — сказал Капустин без выражения.
— И дед тоже, — согласился я. — Он меня с восьми лет в лес водил. Следы читать, ориентироваться. Зверя брать.
— Какого зверя?
— Кабан в основном. Один раз лося.
— Лося с какого расстояния?
— Метров с семидесяти.
— Из чего?
— Из отцовского ружья. Тулка, шестнадцатый калибр.
Капустин молчал. Я чувствовал, что он проверяет — не детектором лжи, а чем-то более тонким. Тем чутьём, которое появляется у командира после нескольких лет службы: ощущение, когда человек говорит правду, а когда складывает слова в правильном порядке, но за ними пусто.
Я говорил правду о деревне, об отце и матери, о сестре — это было в документах, я не знал, правда ли это для того Ларина, в чьём теле сидел. Об охоте я придумывал, но придумывал связно, с деталями — шестнадцатый калибр тулки, следы кабана на мягком грунте, как читается лёжка. Всё это я знал — не из охоты, но из других источников.
— Немецкий где выучил? — спросил он наконец.
Я помолчал секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не был заготовленным.
— В библиотеке у нас был немец. Герман Карлович, учитель — ещё с царских времён осел. Давал уроки за еду — мать ему молоко носила, он меня учил. Три года, с десяти до тринадцати.
Капустин ничего не сказал. Это была самая уязвимая часть легенды, я понимал. Деревенский мальчик, учивший немецкий у ссыльного немца в Воронежской области, — звучит экзотично, но не невозможно. В тридцатые годы по стране было рассыпано столько «бывших людей» и иностранцев, что в любой глуши мог оказаться Герман Карлович с хорошим произношением и голодным желудком.
— И что ты знаешь по-немецки? — спросил Капустин.
— Разговорный, — сказал я. — Читаю нормально. Пишу хуже.
— Разговорный — это сколько?
— Могу объясниться. Допросить кого-нибудь, если что.
Тишина.
— Ты понимал, что они говорили? В колонне — когда мы лежали в траве?
— Кое-что, — сказал я осторожно. — Один сказал другому, что дорога плохая. Второй ответил что-то про Минск.
— Про Минск что?
— Что там уже всё. Что они закончили.
Капустин посмотрел на меня в темноте. Я видел только силуэт и белые зубы — он сжал губы.
— Минск они взяли, — сказал он. Не вопрос.
— Скорее всего.
— Это три дня войны.
— Да.
Он замолчал надолго. Я не пытался его утешить — это было бы неуместно и он бы это почувствовал. Просто сидел рядом и смотрел в темноту.
— Ты не удивился, — сказал он наконец. — Утром, в вагоне. Когда загремело. Ты не удивился.
— Нет.
— Почему?
Я подумал, что ответить. Самый близкий к правде ответ: потому что я знал, что так будет. Но этого говорить было нельзя.
— Гром пришёл с запада, — сказал я. — С запада у нас — граница. Была ночь, тихо, потом сразу много орудий. Что ещё это могло быть?
— Остальные не поняли.
— Остальные не думали об этом заранее.
— А ты думал?
Я секунду помолчал.
— Я всегда думаю о том, что может пойти не так, — сказал я. — Привычка.
Капустин ничего не ответил. Мы сидели ещё с полчаса молча, потом он сказал: «Ложись, я покараулю» — и я лёг.
Но не сразу уснул.
На второй день мы вышли к хутору.
Не деревня — именно хутор: один дом, сарай, огород, колодец. Хозяин — пожилой белорус, один, жена умерла, дети уехали в город. Звали его Степан Власович, и он смотрел на нас с тем белорусским выражением лица, которое я мысленно назвал «вижу всё, говорю мало».
Капустин с ним разговаривал — сам, я не лез. Стоял в стороне и слушал.
Власович сказал, что немцы прошли вчера. Много, на машинах и мотоциклах. Не останавливались. На восток.
— До Слонима далеко? — спросил Капустин.
— Если лесом — два дня, — сказал Власович. — Если дорогой — полдня, но дорога сейчас нехорошая.
— Нехорошая — это как?
— Немцы на ней, — сказал Власович просто.
Капустин попросил хлеба — Власович дал без разговоров, большой каравай и шмат сала. Я подошёл к Капустину, пока Власович ходил в дом.
— Нужно спросить про броды, — сказал я. — Он здесь всю жизнь, знает реки.
Капустин кивнул и спросил. Власович вернулся с хлебом и рассказал про три брода на Щаре — один из них немцы не знали, потому что к нему вела заросшая просека, не отмеченная ни на каких картах. Только местные знали.
Я записал — у меня не было бумаги, запомнил.
Пока рота коротко отдыхала у хутора — сидели в саду, ели хлеб с салом, — Капустин отвёл меня в сторону.
— Ларин, — сказал он. — Мне нужно тебя кое-что спросить.
— Спрашивайте.
— Ты в своей жизни командовал людьми?
Я посмотрел на него.
— Нет, товарищ старший лейтенант. Я красноармеец первого года службы.
— Я не про документы, — сказал он. — Я про тебя.
Это был тонкий вопрос. Капустин уже понял, что легенда — легенда, но он не знал, что за ней. И он не давил, не требовал объяснений. Он просто обозначил, что видит разрыв между тем, что написано в книжке, и тем, что видит своими глазами.
Я решил дать ему ровно столько, сколько нужно.
— Официально — нет, — сказал я. — Неофициально — бывало. В литейном цеху у нас была бригада, я в ней был старшим. Не по должности — просто так вышло.
— В литейном цеху, — повторил он.
— Да.
— И там учат — как правильно лечь под бомбёжку, как перейти дорогу под немецкой колонной, как снять часового без шума?
— Нет, — сказал я. — Этому учит дед.
Капустин посмотрел на меня долго. Потом сказал:
— У тебя удивительный дед.
— Был, — сказал я. — Умер в тридцать восьмом.
Он кивнул. Больше не спрашивал — не потому что поверил, а потому что принял решение: пока не мешает и помогает — пусть будет как есть. Разбираться потом.
Умный человек.
Тайный брод Власович не соврал.
Просека заросла так, что мы с трудом продирались — ветки хлестали по лицу, под ногами корни. Но через сорок минут вышли к реке, и брод оказался именно там, где он сказал: мелкий, по колено в самом глубоком месте, дно твёрдое, течение слабое.
Переходили быстро, без шума.
На том берегу я остановился и поднял руку.
— Стоп.
Все встали. Я прислушался.
Лес. Ветер. Вода за спиной.
И — очень далеко, едва слышно — голоса. Немецкая речь, несколько человек, судя по звуку — метров двести, может триста, выше по реке.
Я обернулся к Капустину, прижал палец к губам. Он кивнул и передал сигнал назад по цепочке. Рота замерла — хорошо, молча, без толкотни.
Голоса не приближались. Немцы стояли лагерем у реки — может, ждали переправу, может, просто привал. Нам это было безразлично, пока они не шли в нашу сторону.
Я ждал три минуты. Голоса оставались на месте.
— Тихо, вглубь леса, — сказал я вполголоса Капустину. — Метров пятьсот, потом уходим на восток.
Он кивнул. Мы ушли.
Вечером второго дня я окончательно понял, что у нас проблема с боеприпасами.
