Большая дорога простиралась, как грязное полотенце, одним концом вперёд, к маячащим городским стенам, другим концом назад, мне за спину. Неширокая и неухоженная тропа сворачивала в сторону и тянулась через поле к отдалённой рощице — зелёной и праздничной, умытой дождём, пережившей зиму и вступившей в лето: той самой рощице, за которой, я знала, скрывается сейчас загородный дом Соллей. Тот самый дом, где широкий двор самой природой приспособлен для бродячего театра…
Место моего давнего преступления. Правда ли, что убийц всегда тянет туда, где пролилась кровь их жертв?
Я хмуро усмехнулась. В зеркальной поверхности лужи отразился подол моей тяжёлой, намокшей под дождём юбки; подол колыхался, как занавес, и над ним отражалось в воде моё маленькое, чумазое, исхудавшее лицо. А вот так, господа, выглядят молоденькие глупые бродяжки.
Собственно, на что мне было рассчитывать? Что я забыла в том доме, или меня встретит живой Флобастер? Разве что Луар выйдет навстречу, Луар-мальчик, трогательно серьёзный и одновременно беззаботный, выйдет и скажет: ничего. Ты пошутила, я ничего не помню, забудем вместе…
Носком башмака я провела по рыжей, мокрой, обрамлявшей лужу глине. Как же, забудем… Когда в глаза зовут ублюдком… Когда гонят и проклинают… И почему-то все подряд — мать вот, отец… Даже, казалось бы, человек, от которого ничего такого ждать не приходилось… А что ответила бы я, если б меня спросили так вот прямо: зачем я родилась?
А он сын Фагирры и ищет след Фагирры. Ищет его в самых тёмных и смрадных уголках, давайте, давайте его осуждать… Любопытно всё-таки, если б мой собственный отец, которого я, кстати, тоже не помню, если бы он оказался душегубом… Вроде Совы. Да, интересно, как бы я поступила, если бы вдруг мне захотелось понять его, палача, тёмную душу…
Мне захотелось плюнуть в лужу, но в последний момент я пожалела голубое небо, которое в ней отражалось. Тухлое дело — плевать в небо. Бесполезно и некрасиво. Себе дороже…
Ноги мои потоптались ещё, затем свернули с большой дороги и, чуть прихрамывая, понесли меня тем самым путём, по которому полгода назад тянулись три наши повозки под надзором Флобастера, три повозки и проводник — юноша с прямой ученической посадкой, парнишка, не знавший женщин, влюблённый единственно в своего отца, героя осады…
Игла, поселившаяся в моей груди, шевельнулась снова. Всё та же, чуть притупившаяся игла. Наверное, на всю жизнь, подумала я, равнодушно глядя на перебежавшего дорогу зайца…
Трудно сказать, что я собиралась увидеть в доме Соллей. Если не считать детской игры, которую я вела сама с собой: будто тропинка провела меня по времени, будто всё вернулось назад и во дворе я снова увижу накрытые столы, весёлых гостей и суетливые приготовления к спектаклю — под руководством Флобастера, разумеется…
Дом вынырнул из-за обступивших его деревьев, и с первого взгляда мне стало ясно, что здесь не живут; испытав едва ли не облегчение, я замедлила шаг — и тут увидела дымок, редкий, вялый дымок над одной из кухонных труб.
Слуги? Вероятно. Наверняка здесь обитает сторож, осоловевший от скуки и одиночества, он не откажет в гостеприимстве девушке, сбившейся с дороги… А может быть, девушке, ищущей работу, или несущей весть кому-то из хозяев, я ещё не придумала, разберёмся по ходу дела…
Ворота были прикрыты, но не заперты. Мимоходом я подумала, что в нынешние неспокойные времена сторожу следует быть осторожнее.
Широкий двор, пробудивший во мне тысячу воспоминаний, оказался загаженным помоями, неприбранным мусором, помётом и конскими каштанами; я мысленно поставила себя на место госпожи Тории и тут же с треском выгнала сторожа вон.
Дом молчал. Парадная дверь была заколочена, однако чёрный ход казался вполне обжитым — в приоткрытую дверь вела тропка, протоптанная по давно не метённым ступеням. Изнутри пахло стряпнёй; я постучала раз и другой, а потом вошла — на свой страх и риск.
Изнутри дом выглядел ещё хуже, нежели снаружи; в помещениях для слуг царила грязь и паутина, поражаясь всё больше и больше, я несколько раз несмело окликнула воображаемого сторожа — когда глаз мой уловил какое-то движение в тёмном боковом коридоре.
Нельзя сказать, чтобы я совсем уж не испугалась. Честно говоря, первым моим побуждением было потихоньку убраться восвояси; постояв немного и умерив бешеный стук сердца, я решилась-таки сделать один маленький шажок в сторону и заглянуть в проём — одним глазом.
Комната поварихи (или горничной, или чья-то там комната) носила следы небрежной уборки; на полу около кровати сидела, сжавшись в комок, маленькая лохматая девочка.
Некоторое время я стояла в замешательстве — если это бродяжка, тайком проникшая в запертый дом, то что сулит мне встреча с более взрослыми её собратьями — родителями? — которые явно присутствуют неподалёку? Или это сторож сжалился над девочкой и впустил её тайком от хозяев?
Девочка смотрела на меня круглыми, паническими, воспалёнными глазами затравленного зверька.
— Не бойся, — сказала я ласково. — Не бойся, я добрая… Не надо бояться.
Девочка со свистом втянула воздух и отползла глубже под кровать. Чтобы видеть её, мне пришлось присесть; она дёрнулась, вжимаясь в стену, быстро облизывая губы — и нечто в её движениях показалось мне знакомым. Прежде чем догадаться, я успела покрыться потом.
Девочка тихонько заскулила — как щенок.
— Алана, — сказала я, не веря себе. — Алана?!
Она притихла, снова напрягшись. Глаза её смотрели теперь угрюмо и зло.
— Алана, девочка, — прошептала я одними губами. — Что с тобой?!
Она молчала.
Я метнулась прочь.
Я неслась сквозь захламлённые коридоры, заглядывая в пустые пыльные комнаты; в кухне, пропахшей кислым, стоял на столе накрытый крышкой горшок с подгоревшей кашей. Кто-то должен здесь быть, бормотала я, сжимая кулаки; воображение моё рисовало страшные, опровергающие друг друга картины: маленькую Алану пленили и держат заложницей… Мёртвая Тория, а она ведь умерла, иначе ребёнок никогда бы не дошёл до такого состояния… Злодей-сторож, безумец, похититель детей…
Потом я остановилась. Тяжёлые шаги, медленные, будто идущий тянет на плечах тяжёлый мешок; хлопнула входная дверь.
Ступая неслышно, как кошка, я ринулась следом. В маленькой комнатке для прислуги уже никого не было; мысль об Алане подстегнула меня, не соображая, что делаю, я подобрала валяющиеся в углу каминные щипцы. Если это чудовище посмеет тронуть девочку…
В дверной проём било солнце, и на грязном полу лежала ясная, светлая полоса. Высунув нос наружу, я зажмурилась, привыкая к дневному свету; где-то за сараем хлюпала вода, так, будто полощется в тазу недостиранное белье: шлёп, шлёп… Льётся вода, и снова влажное — шлёп, шлёп…
Я подкралась бесшумно.
Круглая, сгорбленная спина загораживала собой жестяное корыто; из под красных распухших рук летели наземь мыльные брызги. Солнце прыгало, дробясь на вспененной воде, а пожилая женщина натужно и мерно возила тряпкой о стиральную доску: шлёп… шлёп…
Потом она вскрикнула и обернулась.
Нянька, старая моя знакомая, постарела и вся как-то опухла; глаза её, бесцветные и слезящиеся, вдруг широко раскрылись:
— А… Ты… Девонька…
Через секунду она рыдала у меня на груди, и, обомлевшая, я неуверенно гладила мягкую покатую спину.
Алана не признавала никого. Глотая слёзы, нянька жаловалась, что кормит девочку, как зверька, что ребёнок неделями не мыт, что Алана вырывается из её рук и кусает, как белка, а у неё, старой больной женщины, нету сил, чтобы силком засунуть её в корыто…
Алана слушала нянькины жалобы, сидя на полу возле двери — чтобы можно было в любой момент вскочить и убежать. Исподлобья посверкивали угрюмые, настороженные глазки.
О Тории нянька говорили лишь шёпотом, с каким-то сдавленным стоном; нянька с детства боялась сумасшедших, она до смерти боялась свою тронувшуюся умом госпожу — и горько её жалела, потому что госпожа Тория всегда была доброй и благородной госпожой. Светлое небо, уж лучше конец, чем такие муки… Самый мудрый разум и самое чистое сердце — и вот теперь не осталось ничего, нет больше госпожи Тории…
