Практичность победила. Мне еще Савелия хоронить.
Простившись с доктором, я наконец могла пойти спать. Оставалась самая малость — одолеть лестницу. Признаться, меня подмывало просто сесть на ступеньку и отключиться так, но не поймут.
Поднималась медленно, почти как Марья Алексеевна совсем недавно. Разве что не задыхалась и не шаркала. Я-то была здорова. Так что к распахнутым дверям гостиной я подошла совершенно бесшумно.
Стрельцов сидел у стола, ссутулившись над какими-то бумагами, и одной этой позы — при его-то обычно прямой спине — хватило, чтобы внутри что-то сжалось. Он словно согнулся под невидимой ношей, и казалось, будто она вот-вот раздавит его.
Исправник потер переносицу, провел пальцем по бумаге жестом полуграмотного крестьянина, кое-как разбирающего буквы. Откинулся на спинку стула и закрыл лицо ладонями, с нажимом проводя ими сверху вниз.
Столько безнадежной усталости было во всем его облике, что мне захотелось обнять его, взъерошить волосы — интересно, какие они на ощупь? — и увести отдыхать. Похоже, не одну меня сегодняшний день укатал почти вусмерть.
Я тряхнула головой, как будто это могло выбить из нее нелепые желания, осторожно спустилась на несколько ступенек и нарочно оступилась. Правда, равновесие потеряла по-настоящему, так что и взвизгнула без фальши, и в перила вцепилась всерьез. Стрельцов вырос надо мной почти мгновенно, подхватил под руку.
— Глафира Андреевна? Все хорошо?
— Да, — процедила я, злясь на саму себя. Охота мне было щадить его самолюбие, он-то мое явно не щадит! Да и не привиделось ли мне — сейчас исправник выглядел прямым и уверенным, как всегда. — Оступилась, — зачем-то пояснила я вполне очевидное. — Спасибо, что поймали.
— Не стоит, — улыбнулся он. — Чем вы намерены занять вечер?
— Здоровым сном. И вам от души советую поступить точно так же. Сегодня у всех был трудный день.
— Благодарю за заботу. Но перед тем, как мы разойдемся по своим комнатам — хотите изучить протокол осмотра тела?
Я вздохнула.
— Там есть что-то заслуживающее внимания?
Продираться через врачебный почерк и заковыристые термины не хотелось совершенно. Но вместо ответа Стрельцов собрал со стола бумаги и всунул их мне в руки.
Впрочем, почему «вместо»? Вполне себе очевидный ответ.
Почерк у Ивана Михайловича оказался вполне разборчивым — совсем не такой, как у врачей нашего времени. И формулировки не походили на канцелярско-протокольные. «При первоначальном осмотре тела покойного Савелия Никитича Кузьмина, мужеска пола, обнаружено…»
Дальше шло подробнейшее описание позы тела и положения конечностей, лежащих рядом предметов (злополучной колоды), со следами крови и прилипшими волосами, одежды и ее состояния вплоть до целости всех пуговиц и пыли на обуви, хотя мне всегда казалось, что такие вещи — дело Стрельцова.
«На затылке рана овальной формы с истечением крови и мозгового вещества…»
Следует ли мне скривиться, как это сделала бы любая приличная барышня на моем месте? Не стоит. Актриса я отвратительная, да и в приличные барышни не гожусь.
«При повторном осмотре обнаружены отломки затылочной кости, вдавленные в вещество мозга с размозжением оного и повреждением оболочек мозга, что и послужило причиной смерти».
Я еще раз перечитала описание. В самом деле, очень неудачно свалился: костные отломки разорвали твердую мозговую оболочку как раз в месте слияния сосудов, собирающих кровь от мозга. Такие повреждения несовместимы с жизнью.
«По обе стороны от грудины следы заживающих ожогов…» Хорошо я его приложила, даже стыдно немного.
А это еще что?
«На груди и левом надплечье повязка, пропитанная сукровицей и гноем. После удаления повязки обнаружена сквозная рана, проходящая через переднюю грудную мышцу в подмышечную впадину и далее сквозь широчайшую мышцу спины…»
И было очевидно, откуда взялась рана. Вот ведь повезло гаденышу! Под мышкой проходит крупный сосудисто-нервный пучок, попади пуля чуть иначе — и никуда бы Савелий не убежал. Правда, допрашивать бы снова было некого, однако Марья Алексеевна сейчас спала бы с целыми ребрами, а остальные не получили бы впечатлений, без которых прекрасно можно обойтись.
Хотя Варенька, наверное, с последней фразой бы не согласилась.
8
Я подняла голову. Зачем-то подровняла стопку бумаги, прогладила пальцем края — не выбивается ли где-то листок — прежде чем опустить на стол.
— Почему сейчас?
— Не понимаю вас.
— Перестаньте, Кирилл Аркадьевич. Все вы понимаете. Я не пыталась притвориться, что свежа как роза, бодра и готова разбираться с делами, пока они не закончатся. Очевидно, что я закончусь куда раньше дел.
Он повел рукой, словно собирался меня перебить, но я не остановилась.
— Не надо рассказывать мне, будто я прекрасно выгляжу и справлюсь со всем. Я не настолько дура, чтобы в это поверить. Я спросила, может ли дело подождать до утра. Вы вручили мне протокол, давая понять, что до утра дело не подождет. Однако я не вижу здесь ничего, что не могла бы узнать утром. Савелий мертв, это уже точно не изменится. Почему сейчас? Особенно если учесть, что и вам не помешал бы отдых?
Он улыбнулся, как кот, играющий с мышью.
— Прямой вопрос заслуживает прямого ответа. Потому что сейчас вы устали. Устали настолько, чтобы не следить за тем, что и как говорите. Вы правы, в этих бумагах нет ничего срочного. Савелий не воскреснет ни завтра, ни к скончанию времен. Что по-настоящему срочно — посмотреть, на что именно вы обратите внимание в этом протоколе, когда у вас нет сил притворяться невинной барышней.
И почему я не удивлена?
— У меня действительно нет сил притворяться прелесть какой дурочкой или хрупким цветком. И никогда не было. Поэтому я задам еще один прямой вопрос — вы и контрабанду хотите повесить на меня? Учитывая, что… как вы там сказали? «Хозяйка задает тон всему, что происходит в доме»?
Он промолчал, и это молчание было красноречивей любых слов.
— Что ж, спасибо за честность. — Я вспомнила еще кое-что. — И раз уж вы разоткровенничались за ужином — не расскажете заодно, сильно ли Кошкин пострадал от того диверсанта с гранатами?
— Почему Кошкин? — удивился он.
— Вы сказали, что грабили тех, кто возит чай, фарфор, шелка и так далее. Это хатайские товары, насколько я понимаю. Кошкин торгует чаем в нашем уезде.
Стрельцов ответил не сразу, как будто мой вопрос натолкнул его на какую-то мысль.
— Не совсем так. Он возит чай из Хатая через наш уезд в Белокамень. Минуя ярмарку в Великом Торжище.
— А заодно продает цыбик-другой местным помещикам.
Стрельцов кивнул, как-то отрешенно, словно продолжал что-то обдумывать.
— Так сильно ли он пострадал? — напомнила я.
— Куда меньше, чем конкуренты…
— … которых не стало после тех нападений.
— С чего вы взяли?
— С того, что мой управляющий сказал: раз я рассорилась с Кошкиным, мне придется самой ездить за чаем на ярмарку в Великое Торжище.
Стрельцов неопределенно покачал головой — ни да, ни нет.
— Честность заслуживает ответной честности. Возвращаясь к… — Он указал на протокол. — Вы не разочаровали, Глафира Андреевна. Ни испуганных охов, ни притворных обмороков. И внимательное изучение деталей ранений. Настолько внимательное, будто они о чем-то вам говорят.
— Они говорят мне о том, что человек, который едва не убил нас всех сегодня — мертв. Страху я натерпелась сегодня в омшанике столько, что на сегодня его запасы исчерпаны, и уж не буквы на листе бумаги способны их возобновить.
Я снова начала просматривать протокол.
— Что вы ищете теперь? — полюбопытствовал Стрельцов.
— Описание старых шрамов. Боевых ранений.
— Их нет.
Я покачала головой.
— Очевидно, что это Савелий лез тогда в дом. Однако то, как он вел себя в день вашего приезда, никак не вяжется у меня с образом опытного боевого мага, которого даже вы не смогли одолеть.
