— Мне нравится это «даже», — хмыкнул исправник. — Я-то обычный человек. А что до Савелия… внешность часто обманчива. И чем искуснее хитрец, тем лучше умеет казаться не тем, кто он есть в действительности.
— Может быть, — проворчала я, старательно отгоняя ощущение, будто на самом деле исправник снова говорит вовсе не о Савелии. — Вам виднее, с вашей-то работой.
— Не расскажете мне, зачем бы он мог лезть в дом посреди ночи?
Я усмехнулась.
— Правде — представления не имею, что ему понадобилось — вы не поверите. Врать не вижу смысла. Разбирайтесь сами.
— Разберусь, будьте покойны. Надеюсь, вам не будут сниться кошмары этой ночью. Я бы себе этого не простил.
Нет. Спать. Немедленно. Потому что мне опять чудится намек в его словах. В этот раз — не на возможное преступление.
— После такого денька я буду спать как убитая. Чего и вам желаю.
— Спать как, — он выделил голосом это слово, — убитый — это прекрасно. Главное, чтобы действительно «как». — Он улыбнулся.
Я ответила такой же ехидной ухмылкой.
— Мне невыгодно, чтобы вас сменил другой исправник. Какой-нибудь тупой солдафон, который потащит меня в тюрьму за убийство тетушки… и ваше заодно. Вы по крайней мере умеете думать. Когда не цепляетесь к словам. И есть надежда, что вы найдете настоящего преступника. Доброй ночи.
— Доброй, — согласился он. — Тем более что следующий день будет не менее хлопотным, чем сегодняшний.
— Прошу прощения?
Что он еще приготовил?
— Мне придется обыскать магией весь дом. Зачем-то ведь Савелий в него полез. А вам придется за этим наблюдать, во избежание… недоразумений.
— Обыскивайте сколько вам заблагорассудится, — фыркнула я. — А насчет недоразумений… Мы снова возвращаемся к вопросу о вашей беспристрастности и моем доверии. Вы живете в этом доме не первый день.
По его лицу пробежала тень, но я не дала ему возможности ответить, повторив:
— Доброй ночи.
А вот насчет «спать как убитая» я не угадала. Свалилась-то я и правда без задних ног, но через какое-то время проснулась от звука шагов. Вот скрипнула половица. Еще раз.
Я резко села, зажигая волшебный огонек. Никого.
Померещилось?
Снова скрип. По гостиной кто-то ходил.
Неужто Полкан опять проворонил незваного гостя? Или это свои? Или Полкан даже залаять не успел, прежде чем его…
Я подхватила кочергу, резко толкнула дверь.
Кто-то ругнулся.
В паре шагов от меня стоял Стрельцов, потирая лоб.
— Прошу прощения, Глафира Андреевна, — сказал он прежде, чем я пришла в себя. — Бессонница.
Я вздохнула, подавляя желание добавить кочергой.
— Возьмите у Марьи Алексеевны обезболивающее. Уснете как миленький, — проворчала я. Захлопнула дверь, просунула в ручку кочергу.
Натягивая на голову одеяло, я не знала, чего хочу на самом деле — чтобы он попытался пробраться с другой стороны или чтобы оставил меня, наконец, в покое. Впрочем, усталость быстро избавила меня от дурацких размышлений.
Разбудил меня смутно знакомый голос.
— А я говорю — глупости все это!
— Почему? — А вот это Стеша. Только с кем она спорит в моей комнате?
— Потому что неча матери перечить, вот почему!
Я перевернулась с боку на бок. Нет, не в моей комнате. Просто у меня окна нараспашку, люблю спать в прохладе. Но неужели Стеша успела уже сходить в деревню и вернуться? Сколько же времени сейчас?
— Я не спорю, маменька. Я прошу растолковать. Может, я не понимаю чего-то.
Так, кажется, я не только на Вареньку плохо влияю.
— И растолкую, ежли ты сама дура. Неча курице мечтать о соколином полете. Грамота — барская забава. Простым людям она незачем.
— Барышня говорит, грамота нужна ума набираться, чтобы дурой не быть.
— «Ума набираться», — передразнила Прасковья. — Что господам хорошо, простому человеку — беда. Дашка вон тоже думала, что ума наберется, когда писание взялась читать. Три раза прочла от корки до корки и ума лишилась.
— Маменька…
— «Маменька». Тебя, рябую, и без того не всякий замуж возьмет. А если, не дай боже, прознают, что грамотная? Это ж курам на смех: девка вместо огорода да дома книжки читает.
— Так нету у нас книжек-то!
— Значит, и грамота тебе не нужна. Все, я сказала. Благословения не дам. Иди работай, а то барышня заругает.
Я вздохнула. Вот так вот. Ты из кожи вон лезешь, чтобы найти и вытащить на поверхность скрытый потенциал ребенка, разбудить в нем интерес и найти мотивацию, а потом кто-то перечеркивает все парой фраз. Совершенно искренне желая добра.
С точки зрения Прасковьи, быть как все — проверенный веками способ выживания, а грамотность — опасная мутация. И даже если я попытаюсь ее переубедить, рассказать, что грамотность — это инструмент, чтобы узнавать новое, понимать мир и адаптироваться к нему, — она не услышит. Я — барыня. Я живу совсем в другом мире. Мире, где женщина не становится старухой к тридцати из-за изматывающего физического труда, где связи и деньги решают любые проблемы. Мире белого человека в колониальной стране.
И вообще я эксплуататорша-угнетательница, хмыкнула я про себя.
Вот подушку уже поугнетала, сейчас вылезу из кровати и пойду угнетать Марью Алексеевну вопросами о здоровье. А потом всех остальных домашних — необходимостью утреннего чая.
А еще очень хорошо бы угнести исправника кочергой, чтобы он поумерил свой расследовательский пыл, но устав благочиния вряд ли одобряет такое поведение. Ладно хоть, против возможности понежиться в кровати еще пару минут, прежде чем начать бегать, ни устав, ни исправник не возражают.
Вот только понежиться мне и не дали. В дверь осторожно постучали, и голос Вареньки спросил:
— Глаша, ты спишь?
— На этот вопрос нельзя ответить «да», — проворчала я, садясь в кровати. — Что случилось?
— Там опять явился этот противный купчина. Я хотела сказать, что ты не принимаешь, но Марья Алексеевна считает, что лучше его не гнать. И Кир тоже так сказал.
Ну вот и доброе утро. Впрочем, неужели я всерьез ожидала, что оскорбленный в лучших чувствах купец не вернется? У него бизнес-проект на кону.
— Сергей Семенович встал?
— Да все уже поднялись, кроме тебя, — хихикнула Варенька.
— Тогда попроси его, пожалуйста, провести купца через его флигель в мой кабинет.
До чего все же неудобная планировка! А поменять местами кабинет и спальню — тут же начнут трепать, что управляющий может в любой момент подняться из своего флигеля в мои покои. И там хоть десять замков вешай, хоть пояс целомудрия надевай прямо поверх платья.
Хотя болтать в любом случае начнут, даже если бы Нелидов был в два раза старше и в четыре раза толще Кошкина. Поэтому мне стоит выкинуть из головы всякие глупости и собраться. Разговор явно будет нелегким.
— Кир просил передать, что он очень хотел бы тоже поприсутствовать при беседе. Если ты не против.
Если я не против, как мило.
— Разумеется, пусть присутствует.
Раз уж обещал защищать меня от охотников за титулом и приданым. Помнит ли он сам о том обещании? Впрочем, неважно. Я не могу залезть к нему в голову и подправить мысли, как мне удобно. Стрельцов поступит, как считает нужным. Понять его я все равно не в состоянии — разница даже не в пару поколений, а в пару веков. Так что пусть все идет как идет.
Собиралась я не торопясь, но и не затягивая время специально. Прожженный купчина наверняка не из тех, кого можно утомить или вывести из себя долгим ожиданием. Единственное лишнее дело, которое я себе позволила, — заглянуть к Марье Алексеевне.
Генеральша, одетая в халат, возлежала на горе подушек и думок. В руках у нее были жития.
— С юности их не открывала, а оказывается, преувлекательнейшее чтение! — сказала она вместо приветствия. — Вот, скажем, святой Макарий. Был он полководцем великим и немало земель рутенских освободил от басурман. А потом все бросил и ушел в пустыню. Семь лет молился, и Господь посылал ему мед из трещины в скале и дожди, чтобы святой мог подкрепить силы для дальнейшей молитвы. А потом Макарий пошел проповедовать к диким племенам у северного моря. Разбойники его ограбить хотели, но он их своими речами так растрогал, что те разрыдались и обратились в истинную веру. Потом стаю волков усмирил, белого медведя голыми руками взял… — Она потрясла книгой. — Чем не роман! И это только начало. Я, пожалуй, еще почитаю, Ивану Михайловичу на радость. Если я тебе сегодня не нужна, конечно.
