Дочь. Алана порой казалась мне существом ещё более непостижимым и страшным, нежели Тория. Перед рассветом мне представлялись всякие ужасы — девочка одичала и потеряла разум, утратила человеческое, теперь её до конца дней придётся держать в хлеву на цепи, как того уродца, виденного однажды на ярмарке… То было бесформенное, вероятно, молодое существо со звериной мордочкой и злыми затравленными глазами; хозяин палатки брал медяк «за просмотр»…
Я кусала себя за пальцы. Не может быть; Алана смотрит осмысленно, её можно вернуть в мир людей, её нужно вернуть, если не спасти Торию — так хоть ребёнка…
А нянька тоже была в своём роде умалишённой. Она повелась на своей преданности; любая другая давно бы либо бросила всё и всех — это в худшем случае — либо увезла бы девчонку в город и там бы решала дальше, искала бы, в конце концов, её родного отца…
За эти ночи я успела высказать Эгерту Соллю всё, что думала о его поступках. Наверное, явись Эгерт собственной персоной — я не побоялась бы повторить всё это ему в лицо…
Но он не явился.
Дни мои заняты были работой; удивительно, как до моего прихода старая и больная женщина проделывала всё это в одиночку. Теперь нянька блаженствовала, время от времени позволяя себе отдых; единственным, чего она не доверяла мне делать, были заботы о Тории.
Нянька носила ей на подносе воду и еду; всякий раз полная тарелка возвращалась почти нетронутой. Нянька тёрла воспалённые глаза: не протянет долго… От одного голода помрёт…
— Помрёт ведь, девонька, — сказала она однажды, подперев щёку опухшим кулаком. Я быстро глянула на примостившуюся в углу Алану; девочка казалась равнодушной.
— Помрёт, — с прерывистым вздохом повторила нянька. — А я… Прости меня, дуру. Я уж думаю… Не мучиться бы ей. Сразу бы…
Я с трудом сглотнула. Из глубин пустого дома явился страх и накрыл меня, будто мокрым мешком.
Наутро я целый час провела у её запертой двери; Тория чуяла моё присутствие. Уходя на цыпочках и возвращаясь снова, я вспоминала осенний праздник в доме Соллей и ту нашу встречу в библиотеке: «Я — тварь?! Я от своего сына не отрекалась!» И моя вина. Моя тоже. Слово — не камень, брошенный в пруд. Там просто — круги по воде и облачко ила на дне, да пару рыбёшек шарахнется, как брызги… Но никто не знает, что случится, если бросить слово. В неизвестную, тёмную, надломленную душу…
Я вышла во двор, выдернула из плашки топор и довольно метко тюкнула им по полену; деревяшка раскололась и лезвие топора увязло в щели. Благородное орудие труда теперь напоминало в моих руках кота с чулком на морде — неуклюже пытаясь стряхнуть полено с топора, я заметила в тени рассохшейся бочки угрюмую рожицу Аланы.
Поймав мой взгляд, девочка нырнула в своё укрытие; выронив топор, я подобралась к развешенному для просушки белью и стянула с верёвки широкий, цветастый нянькин платок.
Фокус был стар — особым образом пристроив одеяние, я превратила собственные растопыренные локти в плечи долговязого существа с маленькой фигой на месте башки; войдя в образ, засеменила обратно к поленнице, причём фига удивлённо рассматривала всё вокруг, кивая и поводя «носом».
— Эта сто такое, а? — спросила, наконец, фига надтреснутым старушечьим голоском. — Эта сто, диривяшки валяюсся, да?
Сквозь щель в платке мне видна была рассохшаяся бочка; Алана не показывалась.
Фига пожала «плечами»:
— Ни па-анимаю… Валяюсся в би-испарядке, ай-яй-яй…
За бочкой тихо хихикнули. Воодушевлённая фига истово закивала:
— Ай, пазаву дровожорку… Такая га-алодная, са-ажрёт ваши дра-ава, хрям-хрям-хрям…
Алана выглянула, позабыв об осторожности; я и забыла, как выглядит её улыбка. Пары передних зубов недостаёт — меняются зубы… Уже…
— Чего смеесси?! — возмутилась фига.
Алана захохотала. Заливисто и тонко; у меня перехватило горло.
— Что смеёшься? — спросила я своим голосом, опуская руки. — Без дров ведь останемся… Как кашу варить будем?
— Это не по правде, — сказала Алана хрипловато, но вполне уверенно. — Это спектакля такая… Я знаю.
* * *
Вот уже много лет Эгерт Солль не переживал подобных поражений.
В гарнизоне царили стыд и уныние; вдовы погибших в последней экспедиции проклинали и Сову, и в первую очередь Солля. Уцелевшие стражники роптали; упрёки и обвинения висели в воздухе, и не затихал за Соллевой спиной угрюмый раздражённый шёпот.
Эгерт заперся в своём кабинете — там и ел, и спал, и проводил бессонные ночи над потёртой картой. Время от времени ему являлись с донесениями специально посланные шпионы — сведения приходили скудные и недостоверные, разведчики боялись соваться слишком глубоко и удовлетворялись сплетнями деревенских баб… После долгих трудов удалось наконец изловить молодого, нахального и неосторожного разбойника — но на полпути к городу он попытался бежать, ранив одного из конвоиров, за что и был немедленно убит его разъярёнными товарищами. Эгерту приволокли бездыханный труп — но не родился ещё человек, способный допрашивать трупы…
В собственных глазах Эгерт походил на измождённого, больного дятла, с тупым упорством долбящего камень, долбящего день и ночь, расшибающего клюв — только бы не остановиться, не осознать в полной мере и свой позор, и ужас оттого, что сын его, чужой мальчик, скрестил с ним шпагу, сражаясь на стороне убийц…
В городе погибли ещё двое детей; в обычных ночных звуках горожанам мерещился звон колодезной цепи. Эгерт горбился над своим столом, не желая ни слышать, ни думать.
Сова… Сова являлся к нему ночью, Сова обнимал за плечи Луара, Сова смеялся и поигрывал обрывком цепи; вокруг свечки кружились ночные бабочки, огромные и чёрные, лупоглазые, как совы…
Стаи сов. Полное небо сов…
И Эгерт сам становился Совой и в полубреду вёл свой отряд по лесам и дорогам, изображённым на карте. Он добывал провиант и запасал воду, он жёг костры на стоянках и ставил часовых, и отправлял дозорных во все стороны — он перестал быть полковником Соллем, он был угрюмым разбойником, испепеляемым жаждой разрушения…
В другом сне он учил Луара фехтовать. Луар отчаивался и бросал шпагу — и приходилось утешать, уговаривать, начинать снова…
Поднявшись среди ночи, полковник Солль брал оружие и часами повторял длинные замысловатые комбинации, и срезал клинком огонёк свечи, и медленно, по волоску, состругивал свечку до самого основания, пока не оставался на столе плоский как монета пенёк…
Ночной патруль видел человека в плаще. Тот не откликнулся на приказ остановиться и исчез, будто провалившись сквозь землю; в качестве трофея лейтенант Ваор доставил полковнику Соллю обрывок цепи. Разговоры не стихали, по городу ползли слухи один другого страшнее — а во сне Эгерт выбивал шпагу из рук своего сына…
Из рук сына Фагирры.
Бывало, что после ночи сидения над картой он возвращал себе способность соображать, сунув палец в огонёк оплывшей под утро свечки. Так бывало в Осаду…
Но тогда он защищал жену и сына.
Городской судья явился на закате — случайно либо по тонкому расчёту, ибо это было лучшее для Эгерта время, самое спокойное и трезвое. Судья явился сам, не утруждая полковника приглашением, — и лейтенант Ваор тянулся в струнку, потому что судья традиционно был самым страшным в городе человеком.
Эгерт поднялся навстречу, — протягивая руку, он пытался сообразить, явился ли к нему старый приятель либо официальное лицо. У судьи были жёсткие, холодные пальцы.
— Ты безжалостен к себе, — судья опустился в предложенное кресло. — Пусть наши враги всю жизнь выглядят так, как ты выглядишь сейчас… Неужели стратегические заботы и впрямь не оставляют времени для сна?
— У меня будет время отоспаться, — отозвался Эгерт глухо. И добавил с усмешкой: — Как, впрочем, и у всех нас…
Судья кивнул:
— Да, мой друг… Но Сова отправится на покой чуть раньше, чем мы — ведь так?
Он вдруг улыбнулся — спокойно и открыто, и у Эгерта полегчало на душе.
