Все плохо… Нет, даже не так — все очень, очень, ОЧЕНЬ, немыслимо плохо. Если Морозов не ограничится пустыми угрозами, столица и все вокруг нее на пару-тройку десятков километров уже через несколько часов превратится в весьма неуютное место.
— Я бы настоятельно порекомендовал воздержаться от любых силовых мер. Но слишком хорошо тебя знаю, — усмехнулся Морозов. — Ты непременно попробуешь выкинуть очередной фокус. И когда он не сработает, мы, наконец, сможем перейти к культурной беседе.
— Будет тебе фокус, старый хрыч, — тихо прорычал я сквозь зубы. — Такой, что в цирке не показывают.
— А мои требования, между тем, довольно скромные. — Морозов будто издевался надо мной, глядя прямо в чуть подрагивающую камеру. — И не представляют никакой угрозы интересам страны. И нисколько не угрожают ни будущему царствованию твоей драгоценной племянницы, ни даже тебе лично. В сущности, все, чего я… Чего мы хотим, — поправил себя Морозов, посмотрев куда-то в сторону — видимо, на своих соратников, — обеспечить себе спокойную старость и уберечь свои семьи от того, что ты способен устроить, прикрываясь волей Елизаветы.
Нелепый план… Точнее, безумный. Уже не «фол последней надежды», а то, что творят в глубоком отчаянии, когда всякая надежда уже давно мертва и похоронена. Я не мог даже представить, на какой исход рассчитывал Морозов, выдвигая ультиматум. — но уж точно не на тот, который я собирался ему устроить уже в самое ближайшее время. И если до того момента, как мне вручили планшет с посланием, у него еще был крохотный шанс на почетную ссылку с сохранением какой-никакой пенсии, то теперь не осталось и этого.
Захватив АЭС, старик сам подписал себе смертный приговор.
— Первое требование — сразу после коронации ее величество выпустит указ, в соответствии с которым власть императора будет существенно ограничена. Второе — нынешний состав Государственной думы будет немедленно распущен, а Совет имперской безопасности получит на постоянной основе особые полномочия — в частности, полное подчинение всех вооруженных сил Империи лично мне. — Морозов снова заговорил, как робот, явно зачитывая текст по памяти. — Третье требования — нашим семьям будет позволено в течение недели выехать за границу. За исключением тех, кто пожелает остаться в городах, которые с сегодняшнего дня переходят под юрисдикцию Совета. Иными словами, речь идет о создании автономных областей, на которые власть императора впредь не будет распространяться. И это наш четвертое и последнее требование, — уже почти шепотом проговорил Морозов. — Все это, разумеется, должно произойти в самое ближайшее время и без какой-либо огласки м обнародования материалов в прессе. Текст законопроекта, перечень областей и персон, которым следует предоставить свободный выезд из страны, ты найдешь в файлах на планшете.
Я ухмыльнулся. Чего-то подобного следовало ожидать — слишком уж гладко прошла коронация, и слишком тихо было в столице последние пару дней. Упрямый старикашка вполне мог воспользоваться паузой, чтобы по-тихому сбежать в Европу или куда-нибудь за Урал, однако предпочел огрызаться до последнего.
Месть — вот, пожалуй, и все, что его теперь интересовало. Время амбиций ушло, окончательно и бесповоротно.
— Прошу тебя, Володя, — вдруг снова заговорил Морозов.
Этой части послания в изначальном плане, скорее всего не было. Изменился даже тон, разом превратившись из грозно-требовательного в измученный, будто старик и сам уже давно понимал, что натворил и чем все непременно закончится — просто уже никак не мог повернуть назад.
Впрочем, как и я.
— Прошу тебя, — повторил Морозов. — Только не делай глупостей. Я и правда готов к переговорам. И даже пойти на уступки, если придется. Вместе мы еще можем остановить все это. Можем спасти сотни и тысячи жизней. Можем предотвратить…
Крак!
Звук стих, раздался протяжный хруст, а через несколько мгновений я уже протягивал оторопевшему Жану-Франсуа две половинки планшета.
— Что ж… — пробормотал тот. — Ты даже не потрудился ознакомиться с остальными файлами. Видимо, это и есть наш… то есть, твой ответ?
— Так точно, мсье капитан, — ухмыльнулся я. — Старик прав — я не пойду на переговоры с террористами. И ее величество тоже не пойдет. А значит, нет никакого смысла показывать ей эту дрянь.
— Тогда — что мы будем делать? — Жан-Франсуа наморщил лоб и запустил пятерню в густую шевелюру, задумываясь. — Я бы предложил нанести превентивный удар высокоточным тактическим оружием. И если ты по какой-то причине не хочешь ставить в известность ее величество или обращаться к военным, моя страна готова предоставить…
— Нет. Исключено. — Я покачал головой. — Я не собираюсь превращать Петербург в пустыню, уж извини. Так что ракеты отпадают.
— А что тогда? Морозов сказал, что полностью держит периметр АЭС. И если у него там хотя бы несколько «двоек» и «единиц»… — проворчал Камбулат. — Как мы к ним подберемся? Что ты собираешься делать?
— Честно — пока не знаю, — признался я. — Но уж точно не сидеть и ждать, пока старикашка Морозов пробьется со своими требованиям в сеть, на телеканал или еще черт знает куда.
— Merde… — прошептал Жан-Франсуа, от избытка чувств переходя на родной язык. — Так это значит?..
— Именно так, друзья мои. Немедленно отыщите Гагарина… обоих, — на всякий случай уточнил я. — И объявите сбор гардемаринской роты. Всех, кто не занят в оцеплении.
Глава 29
Ночь была сухой и гулкой — тот самый тип погоды, при которой все слышно вдвое лучше, чем хотелось бы. Шорох ботинка по гравию. Щелчок предохранителя. Писк рации… О шуме моторов и говорить не приходилось — он разносился по всей округе, делая любое скрытное проникновение бессмысленным.
Впрочем, мы особенно и не скрывались. Морозова можно было называть как угодно, но только не дураком. Даже если кто-то из штаба не маякнул ему по старой памяти о начавшейся движухе, то на подходах нас срисовали уж точно. Сложно не засечь несколько десятков единиц техники, вертолеты и разворачивающийся в лесу полноценный штаб. Да, полагаю, старик и готовился к чему-то подобному — слишком хорошо он меня знал.
От опушки леса до ограды станции было метров двести открытого пространства. Сама ограда серьезным препятствием не была, но за ней снова начиналась открытая местность, и дойти до ближайших построек, в которых можно закрепиться — та еще задача. Я был более, чем уверен, что Морозов готовит нам горячий прием, и заранее готовился к тому, что пустырь превратится в пылающий ад, стоит нам на него ступить.
Вот только тогда я еще не знал, что это вовсе не фигура речи.
В штабе царила деловитая, но несколько нервная атмосфера: сердито трещали рации, раздавались короткие, сухие доклады, на большие экраны транслировалась картинка с коптеров разведки. Я мрачно смотрел на изображение с камер и вспоминал, насколько легко удалось отбить нападение на Нововоронежскую АЭС. Сейчас нам предстояло выступить в противоположной роли, и мне все это заранее не нравилось.
— Штурмовые группы готовы, — рядом возник Камбулат. — Ждут отмашки. Командиры групп…
— Отставить. У групп будут другие командиры, — проговорил я, даже не дослушав. Камбулат пристально посмотрел на меня.
— Ты же не хочешь сказать, что опять полезешь туда сам?
На лице товарища все-таки промелькнуло недоумение — хотя уж ему-то куда лучше большинства офицеров в штабе полагалось знать, кто я такой. И что делаю, когда приходит время действовать. Меня сотни и тысячи раз называли глупцом, ретроградом и пережитком феодального прошлого древней Руси, однако я все равно считал, что место командира — не где-нибудь, а рядом с теми, кого он отправляет на смерть. Одаренному офицеру положено прикрывать своих людей Щитом, а если надо — даже драться самому, шагая под свинцовым дождем. И плевать на регалии, ордена, титулы и количество звезд на золотых погонах. Война есть война, и перед ней равны все, от рядового до фельдмаршала. Но один человек в нужном месте способен переломить ход любого боя.
