Стрельцов придержал меня за плечо.
— Лестница еще не кончилась, Глафира Андреевна.
Я промолчала. Вырываться тоже не стала — глупо было бы потерять равновесие и в действительно сверзиться.
— Вы правы, исправник — это образ мыслей. Не самый привлекательный, как выясняется. — Он вздохнул. — И не самый последовательный. Одновременно помнить, что все могут быть не такими, как кажутся, и просить о доверии… — Он чуть крепче сжал мое плечо. — И все же мне не все равно, какая вы на самом деле. И не безразлично ваше беспокойство. — Он помолчал. — Спасибо вам за него. Простите. Я не привык к чужой заботе.
Продолжить обыск сразу после завтрака не вышло. Отец Василий, заверив мой отказ от наследства, попросил сопроводить его на пасеку, чтобы освятить ее. Вслед за ним потянулись и все домашние, кроме Марьи Алексеевны, разумеется. Не знаю, сильно ли отличался обряд от существовавшего в нашем мире, как-то не довелось мне в прошлой жизни присутствовать при освящении.
Я вслушивалась в такие простые и такие житейские слова молитвы — о помощи в трудах и делах насущных, о благословении дел рук человеческих и всякой жизни. Смотрела, как искрятся в лучах солнца капли воды, слетающей с кропила, и как размеренно сменяют друг друга пчелы у летков. Вдыхала запах свежей травы и луговых цветов. И где-то внутри зрела уверенность: я справлюсь. И с хозяйством, и с Кошкиным, чтоб его собаки драли, и с долгами.
И с тем запутанным клубком эмоций — спасибо юному телу с его гормональными штормами — что вызывал у меня Стрельцов.
Словно почувствовав мои мысли, он шагнул ближе, так что почти коснулся меня. Замер за правым плечом, такой спокойный и надежный. Как мне хотелось верить, что эта несокрушимая скала всегда будет рядом!
Рассудок тут же подсказал: он потащился на пасеку не чтобы полюбоваться утром или попросить благословения вместе с отцом Василием, а чтобы опасная преступница, то есть я, не перепрятала доходы от контрабанды. Но почему-то эта мысль не оскорбила меня, а наоборот, добавила уверенности.
Он не просто подозревает, он пытается понять. И хотя мне действительно есть что скрывать, в моих тайнах нет ничего преступного. Исправник мог бы стать моим самым опасным врагом, но мне все же хотелось надеяться, что в его словах о защите была правда. Что его дотошность приведет его к верному выводу: я — не преступница. Что я могу положиться на его защиту.
Отец Василий обернулся и взмахнул кропилом. Я вздрогнула, когда капли воды попали мне на лицо.
— Для маленьких тружениц благословения испросили, и для самой главной труженицы испросить не помешает, — сказал священник.
Стрельцов хмыкнул, и я вспомнила его вчерашние расспросы об одержимых. Отец Василий улыбнулся так безмятежно, словно он вообще не имел в виду ничего этакого.
— Что ж, дела сделаны, погостил я у вас, пора и честь знать. Не забывайте о вечерней службе в первый день седьмины, и об исповеди тоже пора вспомнить.
Я склонила голову. Исповедь! Никогда не считала себя особо верующей, но врать на исповеди даже для меня слишком. А демонстративно игнорировать вещи, важные для всех вокруг, тоже нельзя. Придется в очередной раз следить за каждым словом, так чтобы правда не имела никакого отношения к истине.
Впрочем, у меня еще будет время подумать об этом.
Когда мы вернулись к дому, стало очевидно, что возобновить обыск снова не выйдет: с дороги донесся стук копыт, а потом громкое «тпру!» возницы. Я обошла дом, мысленно готовясь к очередной пакости вроде явления Кошкина или гусара — вот уж кому я одновременно и желала, и не желала встретиться со Стрельцовым! Однако из повозки выбралась нянька Северских. Взяла у княгини Аленку, а тут и Стрельцов подоспел, подал руку, помогая княгине спуститься.
Мы обнялись. Вроде только вчера встречались, а я в самом деле была рада ей.
— Как здорово, что ты приехала!
— Извини, что я опять с ребенком. — Она забрала захныкавшую было малышку у няньки.
— Что ты, разве можно извиняться за то, что привезла такую прелесть! — возмутилась я. — Лишь бы она хорошо переносила дорогу.
— В дороге она, оказывается, отлично спит. Думаю, когда у нее начнет резаться очередной зуб, велю закладывать коляску и катать вокруг дома. Или лучше телегу с постеленным тюфяком, чтобы и мне поспать.
Аленка, будто понимая, что говорят о ней, довольно разулыбалась во все свои два зуба и замахала кулачком с зажатым в нем медвежьим когтем.
— Похоже, подарок пришелся по вкусу, — заметил Стрельцов.
— Да, не выпускает из рук! И изо рта тоже.
— Можно мне подержать? — попросила я.
Настя передала мне дочку. Аленка нахмурилась, разглядывая незнакомое лицо, но тут же снова заулыбалась.
— Ах ты красавица! — не удержалась я от воркования. — Вся в маму. Правда, Кирилл Аркадьевич?
— Я бы сказал, что копия князя. Говорят, если девочка похожа на отца, она будет счастливой.
— Значит, папина дочка, — рассмеялась я.
Аленка размахнулась и двинула мне когтем прямо по лбу.
Я ойкнула. Аленка опять размахнулась, но исправник перехватил крошечный кулачок.
— Осторожно, маленькая. Не надо обижать Глафиру Андреевну.
— И вовсе она меня не обидела.
Малышка замерла, разглядывая исправника. Стрельцов выпустил ее ручонку, выпрямляясь. Аленка захныкала, потянулась к нему.
Я снова рассмеялась.
— Правильно мыслишь, интересного мужчину нужно хватать и не выпускать.
Стрельцов смерил меня внимательным взглядом. До меня дошло, что я ляпнула. Щеки загорелись.
— Она действительно папина дочка, — спасла ситуацию Настя. — Характер чувствуется уже сейчас, и я боюсь думать, что будет, когда она подрастет.
Я ожидала, что Стрельцов заявит в своей обычной манере, мол, барышням приличествует скромность и кротость, но он задумчиво смотрел на меня, покачивая малышку.
— От барышни с характером, конечно, трудно будет добиться послушания. — Он позволил Аленке вцепиться в его большой палец, покачал туда-сюда, вызвав заливистый смех. — Но порой это вовсе не к худу. Дай бог, разумеется, чтобы ей никогда не пришлось его показывать, но если что — он может спасти там, где скромность окажется бесполезной. — Он поднял голову, обернулся к княгине и сменил тон. — Я надеюсь, подарок Глафиры Андреевны подействует так, как от него ожидается станет отгонять зло во всех обличьях.
— Спасибо за пожелание, — кивнула Настя. — Жаль, что не всегда нам, родителям, это удается. Но я тоже на это надеюсь.
12
У двери в комнату генеральши я помедлила.
— Можно мне с тобой? Хочу понять, как у тебя получается этот… — Едва не ляпнула «магический рентген». — Смотреть сквозь живые ткани. Если это вообще реально объяснить.
— Если Марья Алексеевна не будет возражать. А объяснить… — Она коротко глянула на маячившего в гостиной Стрельцова. — Не уверена. Это как видеть глазное дно — можно сколько угодно объяснять, как смотреть, но пока сам однажды не почувствуешь как — хоть заобъясняйся.
— Глазное дно? — полюбопытствовал Стрельцов.
Да уж, не одна я регулярно прокалываюсь. Настя, впрочем, улыбнулась ему вполне естественно.
— Недавнее открытие тевтонских врачей. Если особым образом направить луч света через лупу в зрачок, можно увидеть внутренности живого глаза.
— Должно быть, очень увлекательно.
— Очень, — подтвердила Настя.
— А что касается глубинного зрения, Глафира Андреевна, — сказал исправник, — боюсь, вам, как и мне, оно доступно только на неживой материи. Раньше вообще считалось, что оно применимо только к вещам.
— Считалось? — уточнила я.
— Анастасия Павловна обнаружила, что это не так. Однако ее стихия — молния — довольно редкая. Я со своим огнем пытался повторить, но… — Он развел руками. — Жаль. Допрашивая подозреваемого, можно было бы заявить, дескать, я его насквозь вижу.
Я хихикнула, представив.
— У вас тоже огонь, поэтому, боюсь, это применение глубинного зрения останется для вас недоступным.
