— Кто же на родного отца будет жаловаться, барин? Опять же, суд-то решит, бумагу пришлет, а отеческая воля — вот она, супротив нее не пойдешь.
— Как и против мужа, — хмыкнула я. — Он до сих пор в городе или придет требовать, чтобы жену под его волю вернули?
Отдать я ее не отдам, но нужно знать, к чему быть готовой.
— Да он только радоваться будет. Зазноба у него. Он потому меня и бил, чтобы быстрей подохла. Может, так оно и лучше было бы, да только у Катьки кроме меня никого нет.
Я заставила себя разжать челюсти.
— Кирилл Аркадьевич, что говорит устав благочиния по этому поводу?
— Что муж вправе учить жену любыми методами, — виновато ответил исправник.
— Хорошо. А что он скажет, если я собственноручно пришибу обоих мерзавцев — старого и молодого?
— Что это злоупотребление властью и самосуд. Как исправник…
Женщина охнула и снова бухнулась на колени. Стрельцов будто не заметил этого.
— … я буду вынужден начать разбирательство. Что решит суд — не знаю. Может, вынесет порицание, а может, припомнит вашу болезнь и велит отдать имение под опеку, чтобы избежать ваших злоупотреблений.
— Понятно. Убивать беззащитных — право мужа. Восстановить справедливость — злоупотребление властью. А если я просто велю выдать мужику тысячу плетей…
— Без доказательств злого умысла, скорее всего, суд будет трактовать это как несчастный случай. Однако я бы посоветовал вам не брать грех на душу. Кровосмешение — уголовное преступление, и это мои заботы.
— Помилосердуйте, барин! — взвыла Матрена. — Катька же сиротой останется!
Стрельцов вздохнул.
— Я не имел в виду тебя. Глафира Андреевна, решение за вами.
— Работницы мне действительно нужны, и ребенок не объест, — сказала я. — Но если у этой женщины есть другие варианты действий, расскажите ей. Я бы не хотела, чтобы у меня оставались только потому, что некуда деться.
— Если ты не хочешь оставаться у барышни, можешь попросить убежище в монастыре, — сказал Стрельцов. — Отец Василий похлопочет за тебя. Обязанности там те же, к которым ты привыкла: работа по дому и в огороде. И дочку воспитают в строгости и послушании.
Матрена задумалась — очевидно было, что мысль о монастыре ей раньше в голову не приходила. Я молчала, не собираясь ее торопить. Работницы мне нужны, но речь шла не о моей жизни и о будущем не моего ребенка.
— Степанида говорит, вы добрая и справедливая, — сказала она наконец. — Дозвольте у вас поработать. А там как Господь это дело управит.
14
Войдя в девичью вместе со мной, Матрена поклонилась, Стеша кивнула ей, как старой знакомой, а Акулька с любопытством глянула на новую работницу, вернула поклон и снова уселась за стол. Она где-то раздобыла бумагу и чернила и старательно покрывала листы каракулями. Ничего, чуть побольше практики, и начнет писать нормально.
— С вашего позволения, барышня, я запишу, сколько чего потратила и чего купила, пока не забыла, — сказала Акулька, не отрываясь от бумаги. — А вы потом это в расходную книгу внесете. Батюшка говорил, господа всегда так делают, чтобы не забыть. Это мужик каждую потраченную змейку помнит, а у господ и забот много, и расходов еще больше.
— Батюшка твой дело говорил, и ты молодец, что стараешься как лучше сделать, — кивнула я. — Как закончишь, отдай Марье Алексеевне вместе с теми деньгами, что остались, и скажи ей: барышня просила за всем этим приглядеть, пока у нее самой руки дойдут.
Не говорить же ей вслух, что барышня попросила проверить твою честность. Впрочем, Акулька, кажется, поняла намек и заскрипела пером по бумаге еще усерднее.
Пришлось заглянуть и на кухню, проверить качество продуктов, купленных в деревне, и проинструктировать Стешу насчет ужина и завтрака. Заодно и Матрене рассказала о своих требованиях к чистоте. И что они распространяются на всех в доме, включая ее дочку. В отличие от девочек, она не спорила, только кивала и повторяла «да, барыня». Но и не спрашивала, во что ей переодеться. Боялась, видимо, что погоню.
Надо порыться в сундуках да найти сменную одежду ей и ребенку. Как не вовремя слегла Марья Алексеевна! Попрошу Вареньку, когда закончу экскурсию для новой работницы.
— А вы со Стешей знакомы? — спросила я, когда мы с Матреной вышли во двор.
Тут же спохватилась — конечно, знакомы, они же односельчанки.
— То есть я хотела сказать… вы подруги? Почему она позвала именно тебя, почему захотела помочь, даже рискуя тем, что я рассержусь?
— Так родня мы. Седьмая вода на киселе, однако прабабка Ванюшки моего ее деду теткой приходилась. Дед у нее добрый был, щедрый, пока сам при господах хорошо жил, и мне помогал, и парней своих присылал в поле подсобить. Одной-то без мужика не выдюжить.
Я вспомнила, как Стеша упоминала, будто ее дед был барским егерем. Может, не только о зверье, но и о лесе кому из сыновей рассказывал? Не присмотреться ли мне к этой семье?
— А как дед помер, им самим тяжко пришлось. Тогда уж я им подсобляла чем могла, да, по правде говоря, немногим и могла.
Я отправила Матрену вместе с дочкой на кухню, велев поесть и приниматься за стирку. Стеша окликнула меня.
— Барышня, дозвольте вас попросить. — Она опустила глаза. — Дозвольте, как и парням, грамоте учиться.
Я ответила не сразу. С одной стороны, мне хотелось ее поддержать. С другой — я помнила утренний разговор и ее недавние сомнения, мол, барская это блажь, грамота, а ей не по чину. Долго ли протянет немотивированный подросток, особенно если я, занятая множеством дел, часть обучения буду перекладывать на Вареньку? Такого же подростка, и тоже не слишком мотивированного? Пока графине было интересно, но посмеется кто-нибудь, дескать, нечего с чернью возиться — может и поверить.
— А матушка твоя что по этому поводу скажет? — спросила я.
Стеша понурилась, но все же призналась:
— Матушка не благословила.
Я молча смотрела на нее.
— Но и не запретила, — добавила девушка. — Ежели вы к ней сами спрашивать не пойдете, так, может, и не узнает.
— А когда узнает? Шило в мешке не утаишь.
— Тогда семь бед — один ответ.
Я хихикнула про себя. Во всех мирах подростки остаются подростками: лучше уж схлопотать за уже сделанное, чем еще раз услышать «нет» в ответ на просьбу.
— Матушка почему не благословила?
— Говорит, блажь та грамота. Господам подходит, а девке незачем.
— Помнится, ты сама недавно говорила, что это барская забава, тебе не по чину. Почему передумала?
— Вы только не гневайтесь, барышня, — она набрала воздуха, — но когда кладовку вашу разбирали, я сундуки двигала, а Акулька, которая грамотная, только записывала. Оно, конечно, это тоже работа, да все пупок не надрывать.
Я слушала, не перебивая.
— Опять же, Гришин этот, что у барина на побегушках… Когда по деревне проехал, там письма помогал людям писать, прошения разные, так он за полдня, поди, куда больше той змейки заработал, что у нас за день выходит. Так что господам оно, может, и забава, а нашей сестре — облегчение. — Стеша говорила все увереннее. — Опять же, грамотный в деревне у нас только староста, а к нему лишний раз не пойдешь. Мало того что три шкуры сдерет, так еще и если решит, будто против господ или управляющего жалоба, сам наябедничает, а тот долго разбираться не будет.
— Ну, управляющий-то, слава богу, новый совсем не такой, как старый, — заметила я.
— Не такой, хаять не буду, — не сдавалась она. — Однако ж вы сами парням говорили, дескать, а если жалобу кому отправлять придется? Управляющий-то барские интересы блюдет…
Она ойкнула, спохватившись.
Я улыбнулась ей:
— Ничего, говори, я не в обиде.
— Стал-быть, заработок, — зачастила она. — Кабы я пригожа была, как вон та же Акулька, я бы, может, решила, что и так проживу. Однако с моим лицом завидный жених замуж возьмет, только если приданое богатое будет. Вы, барышня, конечно, с деньгами не обижаете, и живу я на всем готовом. Но если дозволите еще и приработок иметь, авось и получится скопить так, чтобы и корову купить, как полагается.
