Молю вас, мой ангел, не позволяйте им загасить тот священный огонь, что горит в вашей душе. Не верьте их доводам рассудка, ибо сердце имеет свои резоны, коих рассудок не ведает. Верьте только ему, вашему сердцу, ибо оно никогда не обманет. Храните себя для того, кто живет лишь мыслями о вас.
Навеки преданный вам,
ваш А.'.
Классика. До чего же горько — как будто не юной барышне, а мне самой навешали на уши лапшу.
Я вернула листок. Варенька с надеждой заглянула мне в лицо.
— Глаша! Что ты молчишь?
Я отбросила первую фразу, которая просилась на язык, и начала издалека:
— Варенька, а какой он? Расскажи.
— В смысле? — растерялась она.
— Ты его любишь, значит, знаешь, верно? Какой он?
— Ну… — Она замялась. — Я только увидела его и сразу поняла — он единственный! Эта улыбка! От нее сердце замирает и хочется самой улыбаться, как дурочке.
— Ты говоришь о себе, — мягко произнесла я. — Расскажи о нем.
— Он самый красивый! Умный, добрый… Глаша, что за странные вопросы ты задаешь?
— Хочу получше понять человека, который пишет такие письма. Говоришь, умный?
— Он правда столько всего знает! Наверное, даже больше, чем ты.
Я не выдержала, улыбнулась. На самом деле я никогда не была ходячей энциклопедией.
— Добрый, ты сказала. В чем это проявляется? Он подает нищим? Заботится о своих крестьянах?
— Он так на меня смотрит!
Что ж, пожалуй, я была согласна с родителями Вареньки. В ее случае «с глаз долой — из сердца вон» было лучшим лекарством. Но то, что девочка-подросток придумала себе идеал и влюбилась в собственную мечту, а не в реального парня — полбеды. В конце концов, по первости все мы не замечаем недостатков и видим лишь достоинства, а если не видим — то можно и придумать. Это проходит. Хуже другое.
— Если он добрый, значит, беспокоится о тебе? — продолжала расспрашивать я.
Она кивнула.
— И спрашивает, как у тебя дела? Здорова ли ты?
Графиня растерянно моргнула. Развернула письмо, хотя я была уверена — она успела выучить его наизусть.
— Ну… Он пишет, что страдает.
— Он, — я выделила голосом это слово, — страдает и много пишет об этом. А ты?
— Я тоже! — воскликнула она. На мой вкус, чересчур громко, будто старалась убедить прежде всего себя.
— Он спросил об этом?
— Но он и так знает!
Хорошо, зайдем с другой стороны.
— Он спросил, как ты коротаешь время в этой дыре? Что читаешь? О чем грустишь и чему радуешься? О чем думаешь, кроме него?
На ее глаза навернулись слезы.
— Глаша, ты… Ты прямо как Кир!
— Если бы Кир писал тебе, он спросил бы, что у тебя на душе? — безжалостно продолжала я. — Если бы ему потребовалось рассказать, какая чудесная девушка его кузина, он бы нашел черты, отличающие тебя от других?
А не ограничился банальностями, подходящими к любой девушке. Но если я скажу об этом в лоб — результат будет обратным.
— Но вот же, он пишет: «Никто не видит той чистоты и того света…».
— Как ты думаешь, это единственное, что отличает тебя от других барышень твоего круга? Почему-то мне кажется, что если бы Кир… твой кузен хотел сказать тебе, что любит и ценит тебя, он бы нашел другие слова. О твоем живом уме и твоей любознательности, например. О том, как ты очаровательна в своей непосредственности. О том, как ты не гнушаешься учить грамоте немого дворника и крестьянских детей. О…
Она всхлипнула, скомкала письмо и, швырнув его мне под ноги, вылетела из комнаты.
Я вздохнула — в который раз за это утро. Подобрала мятый листок. Будь моя воля, я бы сожгла его — но это письмо было адресовано не мне, и я сунула его в ящик туалетного столика. Отдам, когда она попросит вернуть.
— Графинюшка, что с тобой? — послышалось из гостиной.
— Это все Глаша! Она такая гадкая! Такая проклятуще гадкая! — Через дверь донеслись бурные рыдания.
И все же — до чего жаль.
Я не стала слушать, что скажет генеральша. Люди с челобитной ждут — и, кажется, утро у меня будет недобрым.
Когда я, уже одетая, вошла в гостиную, Нелидов поднялся мне навстречу. Из дальней части дома слышались рыдания Вареньки и неразборчивое воркование генеральши. Я не пошла к ним. Когда розовые очки бьются стеклами внутрь, хочется винить того, кто принес дурные вести, и сейчас мое присутствие сделает только хуже. Марья Алексеевна мудра, она найдет нужные слова. И, конечно, незачем что-то объяснять Нелидову. Он, впрочем, тоже сделал вид, будто ничего не происходит.
— Глафира Андреевна, готов сопровождать вас на переговорах.
— Что им нужно, вы не знаете?
— Справедливости, как они ее понимают. Исправник арестовал не только мужа и свекра Матрены, но и сельского старосту. Конечно, им это не понравилось.
Еще бы им понравилось.
— Их там много?
Толпа не умеет ждать молча, но как я ни прислушивалась, не услышала гула.
— Полдюжины мужиков и старуха.
— Что ж, пойдемте.
Нелидов взял со стола папку и металлический карандашик.
У подножья лестницы меня поджидала Стеша.
— Барышня, прощения просим. Матрена в девичью забилась. Вцепилась в Катьку и трясется вся.
— Передай ей, что она моя работница. И над моими работниками хозяйка только я и закон государев. Больше никто. Ступай.
Девочка с поклоном удалилась. Я кивнула Нелидову и первая вышла на крыльцо. Герасим поправил топор за поясом и низко поклонился. Полкан, сидевший у его ног, едва заметно вильнул хвостом — вижу тебя, хозяйка, но дела важнее — и продолжил внимательно разглядывать просителей.
Шестеро мужиков стащили шапки и поклонились при моем появлении. Стоявшая поодаль старуха смотрела на меня с недовольным любопытством, но, встретившись со мной взглядом, бухнулась на колени.
— С чем пожаловали, добрые люди? — обратилась я к ним, в упор глядя на кряжистого середовича, стоявшего перед всеми.
Он снова поклонился.
— Прощения просим, барышня, за беспокойство, да только у кого кроме вас справедливости искать? Вечером приехал к нам исправник да арестовал старосту и еще двоих мужиков. Староста миром был выбран, как нам теперь без него? Домна и без мужа, и без сына осталась, разве ж это правильно?
— Исправник — человек государев, — ровным тоном ответила я. — Он честен и службу свою знает. Мое дело — следить за порядком на моей земле, его — чтобы закон во всем уезде соблюдался свято.
— С законом, конечно, спорить не дело, — согласился мужик. Говорил он уверенно и гладко, будто по писаному. Наверняка готовился. — Однако ж разве закон разрешает бабе-распутнице на свою семью напраслину возводить? Закон велит, чтобы баба мужа своего слушалась, как господа бога, а она что творит? Верни бабу беспутную под руку мужа, она жалобу заберет, и дело с концом.
Полкан глухо зарычал. Я положила ладонь ему на голову, успокаивая скорее себя, чем пса. Вдох. Выдох. Тепло собачьего тела, колючее прикосновение шерсти. Я стою на твердых досках крыльца, ветер несет запах еще не до конца просохшей от росы травы.
— Напраслину, говоришь? — тихо, очень тихо произнесла я. Нельзя срываться и орать. Нельзя показывать «бабскую дурь». — Значит, когда я скажу, будто своими глазами видела, как муж Матрену бил прямо у меня во дворе, и то же самое видел господин исправник и мой управляющий, — я кивнула на Нелидова, — тоже напраслину возведу?
— Так муж вправе жену учить… — начал было мужик.
— А вот закон говорит, что учить вправе, а истязать — нет. Закон говорит, что свекру со снохой жить — кровосмешение, грех перед богом и людьми. Стало быть, вы хотите, чтобы я распутника и истязателя покрывала? Чтобы, значит, сор из избы не выносить?
— Так Домна и без кормильца, и без сына осталась, — завел ту же шарманку мужик.
Я перевела взгляд на старуху. В какой-то степени мне было ее жаль — наверняка всю жизнь прожила такой же бесправной вещью, как Матрена. Но даже если бы у меня была возможность повлиять на исправника — я бы не стала этого делать.
