— Жаль мне Домну. Да только не исправник в ее судьбе виноват. А ее муж, кровосмешением согрешивший. И сына своего воспитавший так, что тот вместо того, чтобы от отца, который и его обидел, отделиться и своей семьей жить, решил зло на слабом выместить. Если другие сыновья мать на старости лет прокормить не могут — пусть приходит, найду работу. Но против закона человеческого и божьего я не пойду.
— Так разве это по-божески — сор из избы выносить!
— Сор? — Я снова запустила пальцы в собачью шерсть. — Закон, мил-человек, это не сор. И эта земля — моя, а значит, и изба — моя. И я не позволю, чтобы в моей избе копилась грязь. За кровосмесителя и убийцу просить не буду. А что до старосты — он с вами, с миром, прежде всего нечестен был. На рекрутчину отсылал не по закону, а по произволу своему. Где это видано, чтобы молодого мужика, а не парня забрили, чтобы старостиного кровиночку от набора уберечь?
Мужики переглянулись. В этот раз никто не затянул про напраслину.
— Что ж тут скажешь, барыня, — произнес наконец тот, что говорил за всех. — Дело темное, супротив власти разве попрешь?
Конечно, особенно когда лично тебя беда не коснулась.
— Что вовремя не доложили — не виню, — холодно сказала я. — Однако подумай еще раз, за кого вы вступаетесь. За человека, который должен был вас, мир, от барского произвола защищать, а вместо того сам произвол устроил? Так вы справедливость понимаете?
— Прощения просим, барыня, — поклонился мужик. — За скудоумие наше. Вы хозяйка, вам и решать. Все по вашему велению сделаем.
Я не тешила себя надеждой, будто они что-то поняли. Они пришли защищать «своих парней». Защищать свой мирок, свой привычный, хоть и несправедливый, порядок от посягательств извне. И я для них — тоже «извне». Однако сейчас на моей стороне сила.
Один разговор едва ли что-то изменит. Да и вообще я вряд ли сумею совершить революцию в их головах. Но, может быть, хотя бы их дети вырастут хоть чуточку другими.
Вода камень точит. Другого пути нет.
— Ступайте, — сказала я. — И выбирайте нового старосту. Честного. И запомните: мне решать, что делать со своими работниками. Мне. И закону.
— Старосту представите мне, — впервые за все время подал голос Нелидов. — Как завсегда водилось. Я как управляющий представлю его барышне. Свободны.
Мужики поклонились и молча побрели восвояси. Герасим сошел с крыльца, опустился в земном поклоне. Я выдохнула и тяжело оперлась на перила. Руки дрожали.
20
— Спасибо за помощь, Сергей Семенович, — сказала я.
Да, он вмешался лишь в конце, но я знала, что он подскажет, если я сделаю что-то не то, и это успокаивало. Конечно, куда спокойней мне было бы, если бы за моей спиной…
Я оборвала эту мысль. В моем случае мечтать вредно.
— Я ничего не сделал, и вам не нужна была помощь. Однако будет лучше, если сперва я побеседую с тем, кого они выберут, чтобы не беспокоить вас, если человек окажется неподходящим. В конце концов, вы для того меня и нанимали — перехватывать дела, которые можно решить без вашего участия.
— Да, спасибо. — Я потерла лоб. — В Воробьеве тоже нужно выбирать нового старосту. И как-то наказать старого.
Нелидов кивнул.
— Да, я посылал мальчишек, чтобы предупредили, как вы велели. Если вы не против, я бы поговорил с людьми сам. В вашем присутствии, если желаете.
Я поколебалась. С одной стороны, я привыкла все контролировать, с другой — Нелидов прав. Я нанимала его, чтобы облегчить себе жизнь, а не чтобы проверять каждый его шаг.
Все же я спросила:
— Какое наказание вы придумали?
Одно дело в сердцах пригрозить мужику, бьющему жену, что велю всыпать ему батогов. Совсем другое — хладнокровно приказать выпороть человека. Не хотелось бы мне, чтобы от моего лица отдавались такие приказы. Телесные наказания если чему и учат — так это изворачиваться и врать. Страх, боль и унижение никого не делали лучше.
— Он пытался разрушить вашу пасеку. Если бы я был уверен, что он не украдет ваш секрет, заставил бы его делать доски на ульи и сами ульи. Под контролем Герасима. Разумеется, без оплаты.
— Ящик — он и есть ящик, ничего в нем особо секретного нет. Дело в рамках и вощине и знаниях, как все это использовать, а из моей головы не украдут. Так и поступите.
Похоже, мне понадобится больше ульев, чем я планировала изначально. Я намеревалась просто пересадить семьи, а потом контролировать роение, однако у пчел было свое мнение по этому вопросу, а ульи-колоды не слишком позволяли вмешиваться в жизнь семьи. Так что оставалось только следовать давно известному «не можешь остановить — возглавь». И своевременно пересаживать уже отроившиеся семьи, чтобы им было чем заняться кроме как выпускать следующие рои.
Так что помощь старосты, пусть и недобровольная, была очень даже кстати.
— С вашего позволения… — Нелидов не договорил, и я тоже услышала стук копыт.
Полкан, успевший растянуться на крыльце, пока мы разговаривали, поднял голову и завилял хвостом.
Неужели вернулся? Сердце замерло на мгновение и заколотилось с удвоенной скоростью.
Из-за деревьев выкатились дрожки, которыми правил Иван Михайлович.
Я тихонько выдохнула, стараясь не показывать разочарования. Ну что я за дура!
После взаимных приветствий я провела его в девичью. Кликнула со двора Матрену. Услышав, для чего приехал доктор, она охнула. Сгребла в горсть ворот своей рубахи, будто ее собирались раздевать прямо сейчас.
— Да что ж вы, барышня! Неужто мне стыда мало было?
— Матрена…
Я взяла ее за руку, но женщина выдернула пальцы и отступила. Я мысленно обругала себя. Я — барышня. Она — крестьянка. И хоть она и благодарна мне, не может не ждать подвоха.
— Стыдиться нужно не тебе, а тем, кто довел тебя до этого. Доктор осмотрит тебя. Это нужно, чтобы доказать в суде…
— Так еще и в суде прилюдно ославят! — охнула она.
— Что ж, хорошо. Я извиняюсь перед доктором за ложный вызов. Исправник отдает твоего мужа под суд, а тот говорит — да, поучил бабу, но исключительно ласковыми увещеваниями.
— Да как же это!
— А ты думала, он во всем повинится и бодро поедет в Мангазею? Нет, Матрена. Он вернется. Униженный. Озлобленный. Уверенный, что это ты во всем виновата. Я постараюсь тебя защитить, но я не могу держать тебя при себе все время. — Я помолчала, давая ей осознать. Продолжила, так мягко, как могла: — Да, доктору нужно осмотреть тебя, чтобы описать следы побоев. Но его записи помогут осудить твоего мужа. Я сама приеду в суд, если понадобится. И после того, как его сошлют в Мангазею, ты сможешь потребовать развода.
— Так это ж грех какой! Потом ни в церковь, ни…
Не удержавшись, я закатила глаза.
— Иван Михайлович…
Доктор успокаивающе улыбнулся.
— Грех — это когда развод из-за прелюбодеяния. Тогда, действительно, виновному придется в церкви каяться, и второй раз ни замуж, ни жениться нельзя. А когда ты разводишься потому, что не можешь и не хочешь жить с преступником, никакого греха на тебе не будет. Сможешь и в церкви бывать, как раньше, и второй раз замуж…
— Упаси господи!
— Тут уж тебе решать. Главное, что муж твой никаких прав на тебя иметь не будет.
Матрена задумалась. Доктор добавил:
— И ты неверно представляешь себе суд, милая. Это не деревенский сход, где всем миром решают. Исправник напишет, что видел, и Глафира Андреевна тоже. Я опишу твои синяки. Судья прочитает все эти бумаги и вынесет приговор. Губернатор подтвердит. Никто на тебя смотреть не станет и тем более перед всеми позорить не будет. Да, дело может затянуться…
— Кирилл Аркадьевич обещал дать ему ход как можно скорее, — сказала я. — Он очень рассердился.
— Тем лучше. Ну так что, Матрена?
Женщина тяжело вздохнула.
— Ладно.
Осмотр не занял много времени, хотя для Матрены, наверное, каждая минута казалась вечностью. Наконец доктор поднялся в гостиную, попросил перо и чернила.
