Бой неожиданно угас. Никто больше не сыпал колкости, не кидал призывы о примирение, не раздавался старушечий хохот. Когда замолкло эхо поединка, неживое механическое урчание завладело воздухом подземелья. В глубине хранилища находился освещённый химическим светом пустырь размером с деревенскую площадь. Его украшала лишь тупоконечная пирамида. В минуты смертельной опасности, даже повидавшего два мира, Льва захватила её чужеродность.
«Вот она причина поднятой шумихи», — подумалось трубочисту.
Вероятно, на поверхности древний механизм показывал лишь свою малую часть. Безобразное переплетение ржавых паровых труб впивались в матово-чёрный металл.
«Заставили её работать на варварской энергии».
Озарение кольнуло мозг Льва, а на груди подмигнул янтарь. Непрошеное познание утверждало, будто родная машине энергия позволяла творить ей поистине впечатляющие вещи.
Одно ясно — конечное изделие выходило из машины и занимало одну из тысяч ячеек в человеческий рост.
Затрещали узловатые молнии. Ответом заревело пламя. Это сражение занялось со свежим рвением.
Конструкция стеллажей надломилась и принялась складываться. Цунами разрушения надвигалось на Льва. На его голову посыпались ржавые болты, следом летели тяжеленные балки. Мальчик не успел даже крикнуть, как цепкие пальцы схватили его и бросили в сторону.
Тренировки Вольноступа сказались, Лев машинально выставил над собой щит-перчатку. Ловко перескакивая по ячейкам, на него спикировал противник. Захватив цепкими пальцами парус, Вапула придавил своего помощника к полу.
— Зря ты, Сажа, так часто выходил из котельной, — посетовал вихль. — Ошибка. За дверью всяких неприятностей не оберёшься.
Сквозь прозрачный щит Лев различил гримасу котельщика. В нём не было обычной раздражённости. Впервые на его лице осела жалость, и он обратил её к трубочисту.
— Не суйся близко к ним. Кажись, госпожа наша проиграла.
И в самом деле, когда отгремели рухнувшиеся ярусы, бой не возобновился. На свет пустыря безвольно и неторопливо опускался ворох чёрного тряпья. Среди лоскутов обгоревшей мантии рассыпались пеплом седые волосы Кагорты. Старуха мягко коснулась каменного пола у подножья пирамиды, будто легла на перину, мирно встречая сон. Однако последовавший вздох она наполнила безграничной усталостью и досадой.
Лев едва не сорвался на помощь, но Вапула приложил к губам костлявый палец. Кулак другой руки он протянул вперёд себя. Мальчик отшатнулся, решив, что вихль замахнулся для удара.
— Бери, Сажа, — приказал котельщик. — И прекращай засорять трубы мусором полых.
Кулак разжался, и на ладони Льва упал знакомый предмет. Вернее, лишь его большая часть навевала тоскливые мысли о прошлом. Компас на ремешке сверкал новеньким стеклом, за которым каким-то образом уместились дополнительные шкалы и стрелки.
— Чуток его подправил, — обелился вихль с небывалой скромностью. — Теперь он кажет вход иль выход.
— Вход куда?
Недогадливость трубочиста вернула злую нетерпеливость вихля.
— Ты же любишь бродить по каёмке миров, — оскалился котельщик. — С ним-то ты не заблудишься.
— Спасибо, — неуверенно поблагодарил Лев за подарок.
На него медленно, но необратимо навалилась мрачная догадка. Вапула с самого начала знал, откуда явился его помощник. Точно уловив приближающие расспросы, вихль отступил под завалы разрушенного хранилища.
— Быть может, свидимся, Сажа. Береги мою котельную.
Кагорта, будто намереваясь возобновить полёт, потянула вверх руку, облачённую в серебряную перчатку. За секундное замешательство Льва Вапула устремился в густые тени, и они укрыли его меж собой.
В то время к поверженной Главе Собора, величающему ткачу, спасительнице Златолужья снизошли три фигуры в масках. К чести Кагорты нужно сказать, что выглядели они весьма потрёпанно. Полынь рухнул ничком, Скобель пошатывалась на ослабленных ногах, и только отец Льва как ни в чём не бывало стряхнул с плеча тлевший жар.
Древняя старуха шелохнулась в их сторону, на что сразу откликнулась женщина в маске Похоти. Скобель подбросила в воздух два металлических кольца, и те впились в запястья Кагорты. Браслеты по дорожке из пространственной ряби воспарили вверх и заодно оторвали от земли свою пленницу.
Серебряной перчаткой хозяйка Трезубца защищала только левую руку, которую по обыкновению прятала ото всех в своих одеждах.
— Прости, — обратилась Похоть к распятой в воздухе Кагорте. — Даже в таком состоянии тебе не нужно оставлять шанса.
— Ерунда, милочка, — проворковала старуха, борясь с выворачивающей кости болью. — Не дело мне валяться в древней пыли, как последнему пьянице.
Она коротко качнула головой вниз, где приходил в себя Похоть.
— Паучиха пала! — провозгласил он, пытаясь подняться.
Его дикому ликованию мешал хрип. Учитель снял маску и сплюнул тёмный сгусток. Похоже, этого добра в его лёгких было навалом.
— Седая Пряха завершила своё затянувшееся плетение.
— Паучиха? — нахмурилась Кагорта. — Как пошло, учитель Полынь. Я есть дерево с распростёртыми над всеми Осколками ветвями. И вы — мои дети, плоды мои, хоть и гнильём тронутые. Встаньте под крону, и я уберегу вас от зноя дня, от хлада ночи. От бури, что грядёт.
— Ты слепа, старуха?! Тебе подрубили корни. Твоё могущество, какое мы не присвоим, растаскают падальщики. Наследие Седой Пряхи согреет её недругов.
— Достаточно! — приказал Вылко. Разбавленный оттенок раздражения примешался к его победе. — Где твоё войско, госпожа? Как долго ты втайне создавала свои ужасные механизмы?
Он обвёл рукой бесконечные пустые стеллажи, уцелевшие после их сражения.
— Моя армия ныне марширует по скомканным пустошам. Осколок за Осколком они скоро пожнут слабое общество… Если, конечно, я не укажу им иную цель.
— Врёшь! — заорал Полынь и оглянулся на товарищей. — Она выторговывает себе минуты, надеется выбраться из петли.
Вопреки уговорам Алчности, среди остальных миазмов проскочило беспокойство. Вылко посмотрел на Скобель, и она ответила на его беззвучный вопрос:
— Кажется, нам придётся терпеть её скверный характер ещё некоторое время.
— В яблочко, дорогуша. Среди занудных марателей чертежей ты всегда оставалась моей любимицей. Лишь мне ведомо, как управлять армией, вышедшей из лона машины наших ненавистных предков. Вы опоздали, и ваши старания напрасны.
— Отчего же, — ответил ей Вылко. — Ты будешь нашим ключом к победе.
— Бред! — взвизгнул Полынь. — Не затем я несколько лет терпел мелюзгу богатеев, дабы наградой мне послужила ветхая старуха!
— Попрошу вас, сударь, — нарочито обиженно сказала Кагорта. — Возраст красит мудрых женщин.
— В тебе не осталось здравого ума, — Полынь дико скалился. — Мы годами водили тебя за нос. Ты потеряла нюх.
— С теми личинами, какие вы напялили сегодня, любые хоть немного толковые подмастерья сравнились бы со Старцами-Ткачами. Но твоё усугубляющее сумасшествие ты не шибко прятал. Как и ваше воркование со Скобель, — Кагорта обратилась на Похоть. — Милочка, я бы в жизнь не поверила, что ты влюбилась в Полынь. Другое дело мрачный статный князь, которому с рождения уготована великая судьба, — она небрежно кивнула на Вылко. — Для тех, кто желает подчинить мироустройство, в вашем треугольнике чересчур много неразделённой любви.
Похоть дёрнула головой, но её опередили. Полынь выдернул из-за пазухи продолговатый предмет, и он звучно щёлкнул в его руках:
— Я знаю, чего ты добиваешься, старуха. Хочешь посеять между нами раздор. Омрачить победу. Как же по-детски. Мы переиграли тебя, смирись.
— О, я ждала вас в гости с того безрассудного зимнего нападения. И с самого начала следила за всем вашим маскарадом. Желала заполучить вас, если не как союзников, то как марионеток. Однако всех обошёл тот, кто был тих всё это время. Киноварный натравливал нас друг на друга. С его подачек действовал надоедливый книгочей. Полагаю, сейчас Киноварный готовиться преподнести Собор своим бывшим хозяевам.
