– Ещё один, – кивнула Ветрувия. – Джузеппе Фиоре. Но все зовут его Пинуччо, хотя у него уже вся голова лысая. Это ничтожество ещё и мой муж.
– То есть мы с тобой – невестки? А та дама в кресле?
– Андреа Ликалепни. Тётушка Эа, – объяснила Ветрувия. – Родная сестра матушки. Ленивая, как сто коров. И постоянно сжигает варенье.
– Это я уже заметила, – пробормотала я. – А две драчливые девицы?
– Доминика и Джульетта, – с готовностью ответила Ветрувия. – Наши дорогие золовки-колотовки. Будь с ними осторожна – сразу обо всём доносят своей мамочке, шпионят, наушничают. Только и думают, что о парнях, танцах, и как бы поскорее выйти замуж. И… и тоже ленивые. Так что почти вся работа на нас…
– А что у нас за работа? – теперь уже насторожилась я.
– Так варенье же! – воскликнула Ветрувия. – Твой муж был кондитером. Раньше мы жили в Милане, и Джианне служил на кухне у герцога Висконти, а потом Джианне решил уехать. Мы купили эту виллу, Джианне обещал, что скоро мы разбогатеем и будем в золоте купаться, а потом он утонул.
– Утонул? Мой муж?
– Да, – печально понурилась Ветрувия. – Упал в воду и утонул. Все уверены, что это из-за того, что он заходил на проклятую виллу. Там жил колдун, и его призрак до сих пор там бродит. Джианне только смеялся над этим, а потом утонул… А ты так переживала, что плакала целыми днями, а потом тоже бросилась за ним. Я тебя спасла! Я тебя вытащила на берег! Хотя вода была жутко холодная!
– Благодарю, – рассеянно сказала я, пытаясь запомнить по именам и родственным связям всё странное семейство.
Уехать из Милана в это захолустье и надеяться, что заработаешь много денег? На чём? На варенье?
Я невольно оглянулась на тётушку Эа, которая снова задремала в своём кресле, совершенно забыв про жаровню и таз на ней.
– Варенье – это так доходно? – спросила я, когда мы с Ветрувией уже заходили во флигель.
– Ну-у… – замялась она, взяв меня за руку и ведя в конец коридора, в котором справа и слева были двери, – в Милане – да. Но Джианне зачем-то уехал сюда. Здесь одна голытьба… – тут женщина вздохнула. – Никто толком не заплатит… И тут так скучно…
– В Милане веселее, – согласилась я.
– Ты вспомнила?! – она резко обернулась ко мне, широко распахнув глаза.
– Немножко, только что в Милане весело. Мне там нравилось.
– Ты же не была в Милане, – возразила Ветрувия. – Джианне познакомился с тобой в Локарно, когда ты вместе с бродячей труппой путешествовала… А я вышла замуж за Пинуччо в Милане. Там у нас был большой дом. Правда, на три семьи… Но зато жалованье платили каждый месяц. У твоего мужа даже золото водилось. Но после его смерти матушка ничего не нашла. Наверное, он положил деньги в банк. Приедет адвокат и всё расскажет. Хотя, всё равно твой муж оставил деньги матери. Против неё никто слова сказать не осмеливается. И ты помалкивай, если не хочешь неприятностей. И слушайся меня. Ведь мы подруги.
– Подруги, – я с признательностью пожала Ветрувии руку. – Только ты мне подсказывай, как себя вести. А то меня точно в сумасшедший дом упекут.
– Не надо в сумасшедший дом! – перепугалась она. – Молчи и слушайся меня, и всё будет хорошо. Пойдём, я тебя одену. Где ты раздобыла эти тряпки? У цыган, что ли выменяла?
– Не помню, наверное, – ответила я.
В самой дальней комнате, куда мы зашли, стояла грубо сколоченная кровать, застланная шерстяным пледом, пара табуреток и колченогий стол, на котором я увидела небольшое засиженное мухами зеркальце, глиняную чашку и глиняный кувшин. Возле стены – сундук. В целом – убогость, пыль и даже грязь. Неприятное жилище.
Ветрувия пояснила, что это – наша с Джианне комната, открыла сундук и достала длинную рубашку из некрашеного полотна, кофту с широкими рукавами и корсаж на шнуровке. Ещё к этому полагалась юбка с тесёмкой, завязывающейся на талии, фартук и ещё кусок некрашеного полотна, чтобы намотать на голову.
Такое количество одежды меня озадачило. Носить по три одёжки в такую жару?!. Но Ветрувия ловко сняла с меня джинсы и майку, вытаращилась на моё нижнее бельё – легкомысленное красное, в кружавчиках, и набросила мне на голову рубашку.
Рубашка оказалась длинной – я сразу наступила на подол, но Ветрувия точно так же набросила на меня юбку, помогла затянуть тесёмки на талии, и рубашка чуть укоротилась. По крайней мере, теперь можно было ходить и не наступать на её край. Потом наступила очередь кофты, рукава на ней тоже затягивались тесемками, как и рукава рубашки, только немного повыше. И ещё пришлось надеть корсаж – из нескольких слоёв прошитой ткани, со шнуровкой впереди. Мне корсаж был не нужен – у меня грудь прекрасно держал лифчик, но Ветрувия сказала, что без корсажа я всё равно что голая, и сама затянула на мне шнуровку так, что дышать стало трудно.
Кусок полотна она намотала мне вокруг головы, сделав что-то вроде тюрбана, и пообещала:
– Так не будет жарко.
В этом я очень сомневалась, но решила не спорить и припрятала джинсы и майку под подушку. Снимать свои удобные кроссовки я отказалась, но Ветрувия и не настаивала, потому что переобувать меня было не во что. Оказывается, у моей предшественницы была всего одна пара туфель. В них-то она и пропала.
Тут я впервые задумалась, что же могло случиться с настоящей Аполлинарией. Ветрувия рассказала, что я (она) упала в реку. И что произошло дальше? Утонула? Или вылезла на берег и вот-вот явится домой? И что тогда делать мне?..
Но подумать об этом мне не удалось, потому что флигель так и затрясся от громогласного вопля синьоры Чески:
– Труви! Апо! Вы где, лентяйки? Живо работать!
– Лучше поторопимся, – сказала Ветрувия, втягивая голову в плечи, будто даже голос синьоры Чески мог влепить подзатыльник. – Матушка ждать не любит.
Мы вышли из флигеля и вернулись на поляну, где нас уже ждали зажжённые жаровни и медные тазы на них.
Синьора Ческа огромным тесаком методично рубила апельсины прямо с кожурой, крошево ссыпалось в тазы, и все мы – я, тётушка Эа, Труви, Миммо и Жутти вооружились длинными деревянными ложками и начали мешать апельсиновую массу.
Уже через десять минут у меня заболело плечо. Я переложила ложку в левую руку, но через пять минут снова взяла ложку в правую. Синьора Ческа бросила на меня мрачный и подозрительный взгляд, обозвала неженкой и занялась новой партией апельсинов, которые притащил ей Пинуччо.
Солнце припекало, жаровня раскалилась, апельсины в тазу булькали – было нестерпимо жарко, и страшно хотелось пить. Но никто не жаловался, все методично орудовали ложками, и мне ничего не оставалось, как тоже месить и помалкивать.
Через полчаса обе руки у меня уже отваливались, через час я готова была упасть в обморок, обливаясь потом.
Тут на моё счастье Пинуччо притащил огромный кувшин с водой и одну щербатую кружку на всех. Первой напилась синьора Ческа, потом её доченьки пили долго и жадно, выхватывая друг у друга кружку. Потом кружку передали тётушке Эа, и когда очередь дошла до меня, то я так и не смогла сделать хотя бы глоток.
– Вода кипяченая? – спросила я, поглядев в кувшин, где плавали какие-то соринки и травинки.
На меня посмотрели, как на сумасшедшую, и больше вопросов я не задавала. Пить тоже не стала, хотя очень хотелось. Вместо этого я умылась и ополоснула запястья, чтобы хоть немного охладиться. Потом передала кружку Ветрувии. Она, в отличие от меня, не побрезговала и от души напилась, вытерев потное лицо ладонью. На щеках остались грязные потёки, но Ветрувия спокойно вернулась к своему тазу, взяла ложку и продолжила мешать.
– А ты руки помыть не хочешь? – спросила я тихонько.
– Зачем? – искренне изумилась она, энергично орудуя ложкой.
В это время я увидела, как синьора Ческа подошла к тазу, над которым трудилась Жутти, отобрала у неё ложку, подула, облизнула, почмокала губами и вернула ложку дочери, коротко приказав подкинуть щепок и мешать получше.
Про себя я решила, что никогда не стану пробовать это варенье. А если тут ещё и кормят с такой же антисанитарией…
