И воздух был спертый, тошный, у меня ком встал в горле, глаза начали слезиться, появилось неудержимое желание убраться отсюда куда подальше. И понимание, что вот прямо сейчас, в этот момент, я ничего со всем этим ужасом сделать не смогу. Даже если очень-очень захочу!
— … Михаил!!! — отец положил мне руку на плечо.
Я открыл глаза и подавил в себе приступ дикой злобы: ненавижу, когда сеанс прерывают! Пофиг, что это отец и цесаревич! Что за фигня, вообще⁈
— Выйдем! — сказал Федор Иванович и взгляд его опасно сверкнул.
Мы проделали тот же путь, только в обратном порядке: лестница, коридорчик, притвор, южная дверь, некрополь. Рынды провожали нас, бдительно следили за каждым шагом.
Первым, что сказал цесаревич, когда мы вышли на морозный воздух, было:
— Держи себя в руках! Эмоционируешь буйно.
Я ругнулся про себя и полез закупоривать Библиотеку. С утра-то я эту процедуру не провернул!
— Что ты делал? — спросил Федор Иванович напряженным голосом спустя пару мгновений. — Что произошло в крипте?
Я сунул руки в карманы и спросил:
— Я когда-нибудь о чем-нибудь вас… тебя… просил?
— Так! — Федор Иванович ощутимо напрягся. — Говори.
И я выдал, ну а что мне еще оставалось? Сказал как есть:
— Мне нужен книжный магазин, или архив, или склад макулатуры который можно разгромить. Сегодня. В ближайшие пару часов, до бала — точно. И мне нужно пойти туда с Элькой.
— А? — отец выглядел ошарашено. — Что?
— Одна просьба за восемнадцать лет, — я смотрел себе на ботинки.
— Так… — цесаревич оглянулся на Воронцова.
Тот пожал плечами:
— Что-то можно найти, я уверен. У меня есть человек в Постельном приказе, не может не быть чего-то подходящего… В конце концов — куплю какой-нибудь книжный, их тут, в Слободе, пара десятков.
— Вот и разберитесь, Георгий Михайлович, — голос отца звучал странно. — Устройте то, что он просит, потом сочтемся. А я пройдусь, пожалуй.
И зашагал прочь, ссутулившись. Ему ведь тоже приходилось несладко.
* * *
К десяти утра половина Слободы и, наверное, половина страны, у кого был доступ в Сеть знала, что тот парень-телекинетик, который разводил мосты в Ингрии, и теперь взгрел Барятинских, оказывается, еще и менталист. И внезапно все увидели мою гетерохромию, и теперь судачили — уж не сын ли это Федора Ивановича, потому как отчество-то у него Федорович, и учился он в Пеллинском колледже, а младший царевич — как раз этого колледжа шеф!
И у Барятинских интервью уже взяли, аж два канала. И оказалось что все молодцы — и они, и я, такие обаятельные и приятные сорванцы, потешили, мол, удаль молодецкую, с кем не бывает. Внуку царя ведь и проиграть не стыдно, это ж не выскочка какой-то. А Рикович сказал, что я, конечно, балбес и горе луковое, но за то, что публично впрягся за Сыскной приказ, теперь ярыжки за меня кому угодно горло перегрызут.
А Эля сказала, что убьет меня и вообще — обиделась, потому что Ульяну эту она сама должна была с песком смешать. И что «нахлобучить» — звучит очень пошло, и теперь про нас с Барятинской будут всякое говорить.
— Ничего, — попытался успокоить ее я. — Мы с тобой так станцуем, что все офигеют. И говорить будут только про нас. Но это не главное! Главное то, что я, похоже, нашел способ, как нам с тобой соскочить!
— С чего соскочить? — удивилась Элька.
Она всегда чувствовала, когда я «заряжен», «горю» чем-то, и в такие моменты прекращала свои капризы и тут же включалась. За это я ее и любил. Ну, не только за это, конечно, но и за это — тоже.
— Со всего вот этого! — я широким взмахом обвел виднеющиеся в конце улицы Палаты, и купол Химерария, и далекую Арену.
— Э-э-э-э… Ничего не понятно, но очень интересно! Что мы должны делать? — вздернула бровь Элька.
Мы шли по улице, по направлению к какой-то конторе с непроизносимой аббревиатурой в названии — именно там Воронцов нашел для меня архив для потрошения.
То ли ВЛКСМ, то ли ЖПЧШЦ, или черт знает, что еще в таком духе. Это было вообще не важно.
— Для начала мы должны защитить тебя от ментала, — спохватился я. — Давай где-то спрячемся, и законопатим тебе мозг!
Это звучало, конечно, не очень, но вполне отражало суть. Мы забежали в какую-то кофейню, взяли для проформы пару эспрессо и спрятались в углу. Техника была отработана, мы уже таскались с Элькой вдвоем в мои чертоги разума, и в ее — тоже. Наверное, со стороны мы казались довольно милыми: пара влюбленных нежничают, прислонившись лбами друг к другу. А на самом деле…
На самом деле внутри Элькиной библиотеки произошел конфуз.
Мы стояли там вдвоем, в той же самой одежде, что сидели в кафе — у меня вечная опричная «тактика», у Эльки — шерстяное платьишко, леггинсы, высокие сапоги. И сумочка. Вот из этой самой сумочки вдруг раздалось удивленное:
— Мяв!
И высунулась ошарашенная рожа котенка-яогая. Каким образом он попал в ментал — я судить не брался. Может, у них с хозяйкой установилась прочная магическая связь? В любом случае решение созрело само собой:
— Элька, а что если мы его тут на время оставим? — спросил я. — Просто представь: любой гад-менталист, который сюда сунется, чтобы залезть тебе в голову — он же офигеет. Ему твой котеночек руки отгрызет, а?
— Мя? — сказал котенок. — Р-р-ряв!
— А так можно? — Кантемирова потерла нос ладошкой. — Я из-за этого одержимой не стану, или что-то еще такое?
— Не, ты ж — хозяйка, а не он! Будет бедокурить — я ему сам лапы отгрызу! — я строго посмотрел на яогая, и тот съежился.
Он был ограничен очень свирепой клятвой, и с этой стороны, на самом деле, можно было не бояться подвоха. И защита от посягательств на разум получалась просто отличная! Конечно, мы пробежались и закрыли плотно все окна в ее Библиотеке, и уходя, закрыли за собой двери на все замки, потому что «громкое думание» никто не отменял, особенно у эмоциональной и импульсивной Эльвиры.
Когда с мерами безопасности было покончено, мы допили остывший эспрессо, и я позвонил Воронцову.
— Через четверть часа буду ждать вас на входе в контору, — сказал он. — Там архив под списание, пятьдесят лет — срок давности. Пойдет?
— А какая площадь помещения? — уточнил я.
Он с кем-то переговорил и сказал:
— Примерно пятнадцать на двадцать метров. Высота — три метра, стеллажи от пола до потолка. Хватит?
— Наверное, хватит, — сказал я. — Скоро будем, ждите.
Пока мы шли — Эльвира терпела, но у крыльца этого самого ЖПЧШЦ решительно топнула ногой:
— Титов! Признавайся! Что ты задумал?
— Ну… Мы с тобой сначала раздолбаем в труху архив за 1971 год, а потом соберем его из кусочков как можно быстрее. — деловым тоном пояснил я.
— И…?
— И, наверное, тогда у нас появится шанс в некотором роде спасти богохранимое отечество, — я сделал пафосный жест рукой. — Если мы захотим, конечно.
— Вот так вот? — ее глаза стали круглыми и очень-очень большими. — В некотором роде?
— Ага, — кивнул я. — Ни больше, ни меньше.
* * *
Глава 22
Перед балом
Эля поставила жесткое условие: час — на мою фигню, и час — на серьезное дело. В смысле — танцы. То есть мы должны были чередоваться несмотря ни на что. Ну и сделать перерыв на обед.
Что касается танцев — у нас получалось в общем-то неплохо. Мы репетировали прямо тут, в архиве: музыку-то можно поставить с телефона. Разгромили стеллажи и папки в два счета (даром, что ли, на магов учились) и сгребли все в угол, чтобы репетировать не мешало. Правда сложные па и кренделя я все еще не понимал: мне думалось, что просто покружиться с красивой девушкой по залу — вполне достаточно. С другой стороны — фиг его знает, сколько времени нам там придется изгаляться? Ладно если пару минут. А если музыканты тупо не перестанут играть, и наше выступление растянется? Тогда Элька окажется полностью права! Программу нужно будет разнообразить, чтоб участникам бала просто не было скучно на нас пялиться!
