Азарину так понравились мои блаженные мычания, что он снова подвинулся ближе, а затем мне стало уже не до них. У нас наконец состоялась первая брачная ночь. Самая нежная, самая потрясающая и самая восхитительная из всех предыдущих ночей!
На первую лекцию я бессовестно проспала.
P.S.
Эти полтора года пролетели как один миг. Я вновь вернулась к учебе, стоически игнорируя дикие сплетни и не менее дикие взгляды студентов, заново подружилась с однокурсниками, и не только, раздала долги (завершила разбор книг в библиотеке и рассказала вампиру Эрнандо о его древнем предке, попросила прощения у сладкой парочки – Остина и Лили, и заделала дыру в общежитии), отпустила с миром отца, рассказав ему краткую и очень сильно отредактированную версию произошедшего, помирилась с Кларой, забрала свои вещи из гостиницы и окончательно переехала в ректорские покои мужа.
Шеркея и полковника мне увидеть не довелось, но Азарин обмолвился, что у них все прекрасно, сейчас они в свадебном путешествии, и если он ничего не путает и данные Барета верны, то месяцев через восемь у пары родится малыш.
В конце весны мы с Азарином устроили шикарный прием на территории академии в честь уже состоявшейся свадьбы, который по своему величию если не затмил, то точно сравнился с приемами во дворце императора. Это был потрясающий праздник, собравший не только всех студентов и преподавателей, но и коллег и друзей Азарина, а также моих, как оказалось, многочисленных знакомых дам из столицы, которых весьма поразил мой выбор, породивший новый всплеск сплетен.
Впрочем, мне на них было стоически на-пле-вать!
Я была бесконечно счастлива, и это не обсуждалось.
По окончании пятого курса мне грозились устроить индивидуальную, облегченную и абсолютно безопасную практику, но я уговорила своего любимого параноика и перестраховщика отправить меня на общие сборы в Гиблые Леса, которые успешно прошла, и защитила отчет перед комиссией на «отлично».
Получила диплом, прослезилась и сказала свое твердое «да», когда Азарин, как и обещал, повторил вопрос о моем трудоустройстве под его неизменным руководством. В течение лета я сумела подготовиться и защитить степень магистра, что ошеломило не только Азарина, но и аттестационную комиссию, так что теперь с полным правом считалась не просто преподавателем теоретических дисциплин, а полноценным магистром.
И вот сейчас, с потаенным любопытством рассматривая первый курс нового осеннего набора, я ждала, когда будущие великие ведьмаки угомонятся, и легонько поглаживала свою черную преподавательскую мантию с серебряным шитьем, от которой до сих пор была в неописуемом восторге. В еще большем восторге я была оттого, что под этой самой мантией уже третью неделю находилась не только я, но и наш будущий первенец, о котором я, так и быть, сообщу его папочке месяца через четыре, когда больше не смогу скрывать свое положение. С него станется запретить мне даже преподавать! А я только во вкус вошла! Интересно только, почему мальчик? Неужели проделки Светлой? Впрочем… Уверена, сын у нас будет самый лучший!
Но вот прозвенел звонок, и пора начинать.
– Добрый день. Меня зовут магистр Микаэла, в течение первого семестра я буду вести у вас историю, и сегодня у нас лекция, посвященная Древним богам. Начнем.
Алексей Вязовский, Сергей Линник
Сапер
© А. Вязовский, 2022
© С. Линник, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022
Глава 1
В шесть утра резко и отрывисто прозвучали удары в дверь нашего барака.
– Подъем! – закричал дневальный, первым занимая очередь к параше.
Зэки, кряхтя и сплевывая на пол, посыпались со шконок. Солнце едва-едва показало свой краешек в зарешеченном окне. На небе не было ни облачка – день обещал быть жарким.
– Смотри, опять рюхаются [1]. – Пятно кивнул в сторону «политического» угла. Там у нас жили «зеленые братья». Десяток хохлов и прибалтов из УПА, Движения борьбы за свободу Литвы и прочих воинов свободы, которые досиживали свое по 58-й статье.
– Когти тебе надо рвать, Сапер, или выламываться из лагеря, – сверху спрыгнул Босой, принялся наматывать портянки. – Замочат. Зуб даю, посадят на пику.
Пятно и Босой были моими соседями по шконке. Первый имел большое коричневое пятно на лысой голове, за это и окрестили. Второй вор носил фамилию Босотов. Тут уж сам бог велел ему стать Босым или Босотой. Последнюю кличку худой, жилистый мужик не любил, сразу лез в драку. Махался он не очень умело, но активно – размазывая кровавые сопли, поднимался с пола, любил использовать грязные приемы.
Я перехватил взгляд Петлюры из «зеленого» угла. Бородатый, квадратный мужик со шрамом через весь лоб провел ногтем большого пальца по шее. Упашники вокруг засмеялись.
– Возьми на себя какое-нибудь дело, – продолжал бубнить Босой. – Отведут в оперчасть, а там ушлют на следствие в райцентр. Или больным скажись…
Из барака вышли двое. Помбригадира потопал к хлеборезам – следить, чтобы те нарезали честно пайки. Бригадир пошел в штабной барак за разнарядкой. Две последние недели мы валили деревья в густом лесу Львовщины – тут начали строить какой-то секретный объект. Обнесли два гектара колючкой, нагнали военных. Кум ходил по лагерю запуганный – по его душу приезжали из Москвы проверяющие. Никаких посылок, писем из дома – зэки жили в полной изоляции.
– Ушлют вперед ногами, – хмыкнул Пятно, натягивая робу.
– Харэ базарить, – оборвал я уголовников, разминая шею. Стычка с торпедами Петлюры могла начаться прямо у параши. Но не началась. Я спокойно оправился, умылся.
У параши уже ругались оба дневальных – кому выносить дерьмо. В барак заглянул Казах.
– Пэ – трэнадцать-трэнадцать, – увидев меня, скомандовал надзиратель. – На выход.
– С вещами или….
Я уставился в узкие глаза Казаха. На его безволосом лице не было ни тени эмоций.
– Или…
Мы прошли мимо высокого забора БУРа [2], миновали больничку. Как оказалось, Босой накаркал. Вели меня через весь лагерь в оперчасть.
Без задержки повели сразу в кабинет к куму.
– Осужденный Пэ тысяча триста тринадцатый, – начал представляться я, но меня тут же прервали.
– Садитесь, Петр Григорьевич, – молодой мордатый начальник оперчасти кивнул Казаху на дверь. – Подожди в коридоре.
Надзиратель вышел, я сел на колченогий стул, что стоял у рабочего стола опера. Звали его Подгорным Евгением Степановичем, служил он у нас всего полгода в звании капитана. Трижды мы имели с ним продолжительные беседы, в ходе которых однофамилец известного чиновника из ЦК КПСС настойчиво предлагал мне стучать на сидельцев барака. В первую очередь его интересовали политические.
– Поймите, Петр Григорьевич, – объяснял мне Подгорный. – Зэк вы авторитетный. Не в смысле вор – этих у меня полная картотека, а в том смысле, что уважаемый человек. Все на зоне знают вашу историю, ваши подвиги на фронте и где-то даже сочувствуют. Доверяют вам свои тайны.
– Стучать не буду, – сразу отказался я.
– А стучать и не надо. Надо информировать. И только о самых важных делах. Мелочи меня не интересуют. Например, о подготовке побега. Ведь если уйдут в леса политические, худо будет всем! Стукачей у меня полно, а вот правильных, толковых людей мало!
Кум мягко стелил, заходил с разных направлений. Обещал послабление режима, похлопотать об амнистии.
Я на это лишь криво улыбался. Подгорный листал мое личное дело, притворно качал головой, зачитывая приговор, в котором меня лишили всех воинских наград:
– И этот вопрос порешаем. Сейчас активно идет реабилитация заключенных.
– Ко мне это не относится, я же не репрессированное лицо.
В тот раз надавить на меня Подгорному не удалось. Не верь, не бойся, не проси – старое арестантское правило служило уже многим поколениям зэков. Но сейчас все повернулось иначе.
