Я не стал уворачиваться. Я развернулся.
Экскалибур в моей душе повернулся лезвием к самой реальности.
Я провел рукой по воздуху, и золотой свет пошел волной. Не разрушительной. Разоблачающей. Он не ломал костяные конструкции. Он показывал их суть. И сутью этой были не воины, не герои, а толпы безликих страдальцев, насильно вырванных из покоя и спрессованных в уродливые формы. В воздухе проступили лики — искаженные мукой, пустые, безумные.
— Смотри, Григорий! — крикнул я, и мой голос гремел над полем, заглушая вой метели. — Смотри, на чем строится твоя «вечность»! На украденном покое! На лишенном права хорошего посмертия!!!
Мои духи, сбросив ледяные оковы, взревели в унисон. Их ярость теперь была направлена не на щупальца тьмы, а на саму несправедливость. Земляной Медведь ударил лапой по частоколу, и тот рассыпался не в щепки, а в облако пепла — прах, наконец-то получивший освобождение. Огненный Волк пронесся сквозь строй, и его пламя было не жгучим, а очищающим, сжигающим цепи привязки к мучителю. Водяная Змея обвила костяную башню, и хрусталь ее тела стал линзой, через которую хлынул свет — он растворял скорбь, смывал ее в небытие…
Глава 25
Глава 25
Разумовский протяжно выл. Не от боли, не от страха, а от ярости. Его власть таяла на глазах, и он это чувствовал кожей — той самой бледной, мертвой кожей, что начала трескаться, обнажая сияющую изнутри синеву.
— Вы! Вы все — тлен! Пыль! И я вас смету!
Он взмыл в воздух на вихре черного снега, возносясь над площадью, как падший серафим. Его руки описывали в небе сложные знаки, и пространство перед Храмом начало рваться.
Из образовавшихся разрывов, похожих на черные раны в полотне мира, полезли генералы Нави.
Их было трое. Первый — исполин в доспехах из вороненого, покрытого инеем металла, с лицом, скрытым шлемом в форме замерзшего черепа мамонта. В руках — двуручный топор, каждое движение которого рождало в воздухе трескучие морозные трещины.
Второй — высокая, прямая, как пика, фигура в рваном плаще из теней, с лицом, постоянно меняющимся, как отражение в разбитом зеркале; его длинные пальцы находились в беспрерывном движении, сплетая из нитей абсолютного нуля сети-ловушки для душ.
Третий — нечто бесформенное, плывущее, сгусток тьмы с множеством красных точек-глаз, источающий страх такой плотности, что от него замерзала кровь в жилах.
Они вышли, и сама реальность затрепетала. Это была не просто сильная нежить. На зов Разумовского явились сановники царства Мораны, воплощенные законы небытия.
Я почувствовал, как мои духи невольно дрогнули под тяжестью их потусторонних взглядов. Даже моя воля на мгновение сжалась, как цветок перед полярной ночью.
Разумовский, витая над ними, указал на меня дрожащим от злобы и нетерпения пальцем.
— Сокрушите его! Развейте его душу по ветру! Пусть его имя станет синонимом забвения!
И генералы двинулись. Их шаги были мерными, неумолимыми, как спуск ледника.
Но они не прошли и десяти шагов.
Слева от меня, тихо, без вспышек и рева, встала еще одна фигура. Не дух стихии. Дух воина. Он был высок, суров, одет в добротную, потертую в боях кольчугу, накинутую на простую одежду. В руках — длинный, тяжелый меч, знакомый до боли. Лица не было видно, оно терялось в ярком свете, но осанка, эта непоколебимая, княжеская стать, были мне роднее всего на свете.
Отец.
— Этих, сынок, — раздался его голос, глухой, будто доносящийся из-под толщи земли, но твердый, как гранит, — этих на себя возьму я. У тебя свой есть.
Я не мог говорить. Ком стоял в горле. Я лишь кивнул.
И тогда справа, сзади, со всех сторон — вышли мои духи-воины. Те, кто пал, не сдавшись врагу. Не призраки в романтичных доспехах. Это были простые люди. В кожаных доспехах, в стеганых ватниках поверх кольчуг, с секирами, мечами, просто с тяжелыми дубинами. Их лица были смутны, но в глазах у каждого горел тот самый огонь. Огонь «за родные березы». Огонь «чтоб дети жили». Огонь правды.
Их насчитывалось не так много, как у Разумовского. Но их было ровно столько, сколько нужно. Тех, кто дошел с нами до конца.
Они молча выстроились в щит перед генералами Нави. Ни крика, ни боевого клича. Тишина. Тишина, которая страшнее любого вопля.
Генерал-исполин замедлил шаг. Его череп-шлем повернулся к отцу.
Мой отец поднял меч. Знакомое, будничное движение.
— Ну что, твари ледяные, — проговорил он, и в его голосе звенела та самая, невозмутимая, вечная сила русской земли, — попробуйте пройти. Только учтите — мы сюда помирать пришли. Нам уже не страшно. А вам?
И он пошел на них. Не бегом. Шагом. Твердым, тяжелым шагом пахаря, идущего за сохой. За ним без звука двинулись его воины. И столкнулись две эпохи, две правды — мертвая, вымороженная дисциплина небытия и живая, яростная, неписаная доблесть тех, кто защищал свой дом.
Началась бойня. Тихая, страшная, беспощадная. Ледяной топор исполина рассекал воздух, но меч отца парировал его удары с грубой, неотразимой простотой. Теневой ткач забрасывал сети, но воины рвали их голыми руками, потому что душа, полная правды, не боится паутины лжи. Сгусток страха излучал ужас, но на этих лицах, видевших смерть в лицо, не осталось места для нового страха.
Разумовский смотрел на это сверху, и его бешенство перешло в какую-то надрывную, истерическую ярость.
— НЕТ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! КАК ОНИ СМЕЮТ⁈ КАК ОНИ СМЕЮТ ЕЩЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ⁈
Он исступленно рвал на себе остатки одежды, и синее пламя било из него фонтанами. Бывший Хозяин потерял всю свою театральность, весь холодный расчет. И стал воплощением поражения, просто сгустком оскорбленного зла.
И это была его ошибка.
Пока он кричал, я действовал. Я не стал парить в воздухе, не стал метать молнии. Сделал лишь то, что умел лучше всего. Я пошел на него. По льду. Каждый мой шаг был тяжел и осознан. Золотой свет вокруг меня сгущался, превращаясь в доспехи из сияния. В правой руке пламя времени вновь вспыхнуло — серое и неумолимое.
— Спускайся, Григорий, — сказал я, и мой голос прозвучал до боли обыденно на фоне его визга и грохота битвы. — Или я достану тебя и оттуда.
Он с ревом обрушился на меня. Теперь он не фехтовал. Он бил. Дико, безобразно, сметающе. Ледяные клинки возникали и рассыпались, волны холода били веером, острые осколки смерзшегося времени летели в лицо. Он был как буря, как лавина.
А я ощутил себя скалой. Парировал его атаки. Не спешно, но всегда вовремя. Мои удары были не столь многочисленны, но каждый — с ювелирной точностью. Серое пламя отнимало силу у его заклинаний, превращая их в пыль еще до завершения. Золотой свет Экскалибура отражал удары, и с каждым таким отражением Разумовский взвизгивал, как будто его самого били по голой нервной ткани.
Я видел его глаза. Вернее, эти синие огни. В них теперь бушевало не только бешенство. В них прокрадывался страх. Животный, панический страх твари, осознавшей, что конец — реален.
— Не подходи! — завопил он, отлетая после очередного столкновения. На его груди дымилась черная отметина, оставленная моим серым пламенем. — Я… я могу дать тебе силу! Вечную жизнь! Власть над смертью! Вместе мы… мы сможем низвергнуть даже Ее! — он бросил взгляд на безмолвную статую Мораны.
— Мне не нужна твоя власть над смертью, — я продолжал идти. — Мне нужна справедливость для жизни.
Я пропустил его очередной, отчаянный выпад, пропустил ледяное лезвие в сантиметре от лица, и нанес свой ответный удар. Не мечом. Кулаком, обернутым в яркое пламя.
Удар пришелся ему в солнечное сплетение. Не было звука удара по плоти. Был звук трескающейся эпохи. Звук лопнувшей пустоты.
Разумовский изогнулся, из его рта вырвался не крик, а сухой, пепельный выдох. Он откатился по льду, потеряв весь свой запал, и встал на колени. Синий свет в его глазницах померк, стал неровным, мигающим, как свеча на ветру.
— Нет… — простонал он, глядя на свои руки. Они начинали рассыпаться по краям, превращаться в мелкую, темную пыль, уносимую ветром. — Нет… этого не может… Я слуга Вечности… Я…
