– Апо! Ты с кем разговариваешь? – долетел до меня сонный голос Ветрувии.
– Да так, с домом беседую, – прыснула я, понимая, как странно это звучит. – Раз проснулась – поднимайся. У нас сегодня много работы, – и добавила, обращаясь уже к дому: – Вобщем, ты подумай, что тут можно сделать, а я пока постараюсь подзаработать деньжат. Потому что не пойдёт, если ты будешь всё делать один. Надо и мне что-то для тебя сделать. Шторки, например.
Мы с Ветрувией в одних рубашках вышли во двор. Я умывалась не торопясь и с удовольствием, долго плескала в лицо водой из таза, в тени под апельсиновыми деревьями, потом так же долго ловила солнечные лучи сквозь зелёную листву, чтобы капельки на лице высохли.
Было в этом что-то потрясающее – вот в таком неспешном ритме жизни. Когда ложишься с птицами, встаёшь с ними же, когда твоя работа – таз с ароматным вареньем, и можно не наносить макияж, не делать причёску, а подвязать волосы полоской ткани, соорудив тюрбан, и взять деревянную ложку вместо указки.
Мне вспомнилось одно из любимых стихотворений бабули, которая любила Афанасия Фета, и я с выражением прочитала его вслух, потому что оно как нельзя лучше подходило этому утру, которое уже набирало знойную, дневную силу:
– Как здесь свежо, под липою густою –
Полдневный зной сюда не проникал,
И тысячи висящих надо мною
Качаются душистых опахал.
Конечно, стояла я не под липой, а под апельсиновым деревом, и качались надо мною не душистые цветочные гроздья, а зрелые апельсины, похожие на солнечные мячи, но ощущения были те же.
Я прочитала стихи на русском, но сразу почувствовала, как откликнулся сад. Будто я затронула самые глубинные его струнки, погладила по шёрстке и конфетку дала. По деревьям пробежал волной лёгкий ветерок, а ветка апельсинового дерева сама наклонилась, протягивая мне огромный апельсин с яркой, ноздреватой корочкой.
– Спасибо, – сказала я снова по-русски, срывая спелый фрукт. – Вот интересно, откуда ты знаешь мой язык? Или тебе просто нравится звучание стихов?
Разумеется, ответа я не получила. Да и не могла его получить. Деревья не разговаривают. Даже если они растут в волшебном саду.
– Опять болтаешь с домом? – ко мне, зевая и потягиваясь, подошла Ветрувия.
Она тоже была в одной рубашке, ещё с распущенными волосами, сонная и немного помятая.
– С садом разговаривала, – сказала я ей, подбрасывая апельсин на ладони. – Умывайся, готовим завтрак, а потом идём на переговоры к синьоре Ческе.
– Да я не запачкалась, что мне умываться? – удивилась она, но сразу переспросила: – Хочешь выгнать Ческу? Давно пора.
– Умываться надо каждый день, и руки мыть перед едой, – напомнила я ей правила гиены. – А Ческе я хочу сделать деловое предложение. Примет – останется. Не примет – пусть уходит. Лодыри и саботажники нам под боком не нужны.
– Мудрёная ты такая стала, – покачала головой Ветрувия, но пошла умываться.
Я продолжала стоять в тени, думая о своём сне про Марино Марини. Появится ли он сегодня в «Чучолино»? Как пройдёт завтрак? Подействует ли песенка, которую будет петь Фалько? Вопросов было много, ответов не было, а мне оставалось лишь ждать, когда синьор Луиджи вернётся вместе с лошадью из Сан-Антонио. Оставалось ждать – ну и варить варенье.
– Труви, – позвала я неожиданно для себя самой, – а сколько мне лет?
– Восемнадцать, – ответила она, отфыркиваясь от воды.
– Ты точно это знаешь?
– Точно. А я на год тебя старше. Ты и возраст свой забыла?
– Забыла, – сказала я задумчиво.
Значит, Ветрувии – лишь девятнадцать? Совсем девчонка. А выглядит лет на двадцать пять или двадцать восемь. Лицо словно прокалено загаром, уже обозначились морщинки в уголках глаз. Руки загрубели, во всей фигуре чувствуется крепкая кряжистость, какая бывает у зрелых людей.
Теперь я понимала, почему меня все принимают за молоденькую – с моими-то пятьюдесятью пятью килограммами и гладеньким личиком. Ещё и маникюр на руках. Принцесса, а не фермерша. Ещё бы надеть синее платье в складочку… Ах да, я же запретила себе думать о Марино Марини кроме как по делу. А дела не ждали.
После завтрака мы сразу отправились в сторону флигеля, где обитала большая часть семейства Фиоре, и где опять стояли в ряд жаровни с медными тазами, и опять дремала в своём кресле тётушка Эа.
Синьора Ческа методично рубила апельсины, Миммо и Жутти орудовали ложками, Пинуччо как раз тащил от сарая вязанку дров.
– Ну вот, вся семья в сборе, – сказала я вместо приветствия. – Подходите сюда, надо поговорить.
Все, исключая задремавшую Эа, подтянулись ко мне поближе, поглядывая настороженно и с опаской.
– Вижу, продолжаете семейное дело? – сказала я, кивнув на дымящиеся тазы. – А сад-то теперь мой. И разрешения портить мои фрукты я вам не давала.
– Этот сад принадлежит моему сыну, – сказала синьора Ческа сквозь зубы. – Ты обманом им завладела.
– Никакого обмана, – возразила я, – всё по закону, если помните.
– Мы обжалуем это завещание, – угрюмо пообещала она.
– У вас на судебные тяжбы денег нет, – парировала я. – И вообще, могу выселить вас из флигеля сегодня же. Не забывайте об этом.
– Мерзавка, – только и сказала моя свекровь.
– Ты не посмеешь выгнать нас! – взвизгнула Жутти, а Миммо с тревогой уставилась на мать.
– Посмею, – заверила я её. – Вы не слишком хорошо обходились со мной. Я обиделась. Да и с Ветрувией вели себя, как последние рабовладельцы. Синяк у неё, как видите, ещё не прошёл.
Ветрувия кивнула и важно скрестила руки на груди. Судя по выражению лица, моя подруга была довольна, что я, наконец-то, взялась за ум.
– Труви, – растерянно произнёс Пинуччо. – Но я-то к тебе всегда хорошо относился… Мы же муж и жена…
Я подождала немного, давая Ветрувии время, чтобы высказаться, но она промолчала.
– Что ты за муж, – сказала я Пинуччо, – если при тебе бьют твою жену? Не стыдно называть себя мужчиной после этого? Вобщем, если она захочет развестись, я её целиком и полностью поддержу
Синьора Ческа схватилась за сердце, её доченьки дружно ахнули, а что касается Пинуччо, у него просто-напросто отвисла челюсть.
– Но пока вы, вроде как, родственники, – продолжала я. – Поэтому предлагаю вам почти семейное дело. Скоро я заключаю контракт с остерией в Сан-Годенцо на поставку варенья…
Конечно, контракт я ещё не заключила, да и не знала наверняка – будет ли он заключен, но перед семейством Фиоре решила держаться уверенно.
– …Мне нужны будут помощники, – я обвела всех строгим взглядом, будто начинала урок литературы в одиннадцатом классе. – Предварительная оплата вашего труда – флорин в месяц.
Ветрувия кашлянула, остальные вытаращились на меня.
– Это предварительная сумма, – объяснила я. – Пока дело не пойдёт на широкую ногу, больше не обещаю.
– Это и так слишком много для них, – быстро произнесла Ветрувия. – Хватит с них и полфлорина.
– Не могу же я позволить им зарабатывать меньше, чем зарабатывает прачка, – ответила я. – Но кому больше по душе прачечная – могут сегодня же выезжать. Вещи из флигеля забирайте, претензий по ним не имею.
– Мама! – заверещала Жутти, в отчаянии заламывая руки. – Что она такое говорит? Прачечная? Какая прачечная?!
– Не ори, – мрачно оборвала её мать.
– Я замуж хочу, а не в прачечную! – сказала Миммо потише, но с таким же драматизмом. – Мама! Сделайте что-нибудь!
– Мы подадим в суд, – повторила синьора Ческа с вызовом. – Джианне был моим сыном. Нам тоже кое-что полагается – его матери, сестрам и брату. Часть усадьбы – наша!
– По закону – нет, – покачала я головой. – Но вы можете попытаться, если не жаль сил и средств. И даже если суд присудит вам какую-то долю, что будете с ней делать? Жить здесь и варить варенье? Хм… сомневаюсь, что в моём саду это у вас получится.
