Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей

— Вот же законник хренов, — возмущался про себя начальник отдела. — Чуть что, сразу же на документы ссылается, и ведь не только на сам документ, он и параграфы по правилам секретки цитировать начинает. Такого подловить сложно. Но мы и не таких раскалывали. Через несколько часов устанет, начнёт путаться, где-то заговариваться, или психанёт и сорвётся, раскачаем его на эмоции: не таких ломали. А мы это всё в протокол…

Нажав на кнопку вызова, майор уступил место заместителю, а сам отправился немного отдохнуть и выпить кофе — ночь предстояла бессонная и необходимо взбодриться и сбросить усталость.

Третий заход «беседы» проходил один в один, как и два предыдущие. Было заметно, что Первозванов устал, но держался он бодро и талдычил одно и то же: всё секретно, дайте «бумагу», разрешающую говорить.

Открывавшаяся дверь контрразведчика возмутила: в отделе было запрещено вторгаться в кабинеты во время допросов. Поворачивая голову, чтобы одёрнуть и выгнать наглеца, краем глаза он увидел, что Первозванов начал вставать, успел удивиться, но не на долго: в дверь шагнул генерал-лейтенант Горпищенко, за спиной которого, в коридоре, находились дежурный по объединённой базе и замначальника отдела.

Майор тоже ловко подскочил и замер, но генерал, не обращая на него внимания, подошёл к младшему лейтенанту, пожал ему руку, обнял и отпрянув, проговорил: — Молодец, Андрей! Давно не видел такой красивой ювелирной стрельбы! Спасибо большое! Благодарю! Красавчик! В Польше среди аристократии настоящий ураган бушует, а волчий вой стоит покруче, чем на Баскервилльском болоте!

Повернувшись в сторону майора, Горпищенко удивился: — А здесь что вообще происходит? Почему наш герой не в тёплой кровати отдыхает, а среди ночи по кабинетам бродит? Дня не хватило? В чём необходимость?

— Мы проводим опрос младшего лейтенанта Первозванова на предмет шероховатостей, возникших при проведении операции, — со вздохом доложил майор.

— Мне ни о каких шероховатостях неизвестно. Пуля вошла как по маслу, — вновь удивился генерал.

— Есть подозрение, что при первом выстреле младший лейтенант Первозванов осознанно стрелял не в генерала. Если это так, то, товарищ генерал, за такое, вообще-то, трибунал положен, — сочувственно покачал головой контрразведчик.

Филипп Павлович, тут же, не отходя от кассы, наехал на начальника отдела: — А с чего это Вы, товарищ капитан, моё звание занижаете? Вы что, «пиджак» *, который звёздочек не различает? Вы не видите, товарищ старший лейтенант, что здесь две генеральских звезды? Вам табличку со званиями подарить, товарищ лейтенант? Или у Вас, товарищ прапорщик, она есть, только вы её на складе спрятали? Так Вы у меня, товарищ сержант, их выучите и сдавать зачёт будете, как молодой матрос, только призванный на флот из глухого аула, и ни разу офицера-морпеха не видевший!

Майор что-то попытался ответить, но Горпищенко раздражённо махнул рукой: — Да молчите. Я Вас не спрашиваю. А насчёт трибунала — да хоть четыребунал! Работу снайперов на этом направлении оцениваю я. И у меня никаких претензий к нему нет; более того, буду ходатайствовать о его награждении. Или Вы мою функцию по оценке курируемых подразделений узурпировали? И ещё — перед Вами, товарищ матрос, не просто младший лейтенант Первозванов, а Герой России Первозванов, которого этим званием недавно удостоил Верховный Главнокомандующий, как и другими орденами и медалями. И такое обращение с героем я не могу истолковать иначе, как пренебрежение волей государя нашего, Николая Петровича Романова, да продлятся годы его благословенного правления.

— И потом. На столе у Вас допросный лист. И если задержать младшего офицера и отправить его на гауптическую вахту при определённых обстоятельствах Вы можете, то допрос — он же только по решению суда может производиться. Разве Вы не должны были обосновать в суде свои претензии к Первозванову и только потом приступать к допросу. Это беззаконие, которое Вы проявили по отношению к заслуженному и уважаемому офицеру морской пехоты. У Вас нет желания извиниться перед Первозвановым за неоправданные обвинения? — генерал-лейтенант Горпищенко навис над контрразведчиком.

Майор что-то порывался сказать, но Филипп Павлович, уловив, что это очередные оправдания, махнул руками, на секунду перекрестив их: — Вы свой шанс не использовали. Нет в Вас раскаянья. И прощения Вам не будет!

Горпищенко достал смартфон, полистал адресную книгу, нажал на одну из записей и поднёс телефон к уху, немного постоял так, и услышав голос вызываемого абонента, ответил: — Василь Николаевич, ночи доброй.

Начальник отдела, услышав имя и отчество собеседника Горпищенко, напрягся; именно так звали начальника военной контрразведки российской армии, и майор молился: — Лишь бы не ему! Ведь четыре часа ночи!

Оказалось, ему!

Горпищенко заговорил: — Извини ради Бога за такое свинство с моей стороны, знаю сколько у тебя работы, и по ночам и без меня есть кому дёргать. Но и ты пойми меня: я по милости твоих ребят не только не сплю, а ещё и вынужден был два часа ехать из дома до объединённой базы. Приезжаю: тут у меня вообще-то снайпер утром отличился. Слышал, наверное? Да, того бегунка отправил на свидание с Пилсудским. Сидят они сейчас, небось, в одном котле, варятся, и Пилсудский от Радзивилла новости выслушивает. Так вот, твой майор, что тут рулит, моего снайпера арестовал и сидят всем отделом, пытаются доказать, что стрелок — польский агент и враг императору и Отечеству.

Филипп Павлович умолк, выслушивая ответ и изредка согласно покачивая головой: — Василь Николаевич, ну мы уже пару раз беседовали с тобой об этом. Пока этот твой неуёмный майор учил лётчиков летать и артиллеристов стрелять, меня это не касалось. Но теперь он за мой спецназ взялся, за дроноводов и снайперов. Может, ему уже давно место в Генштабе, если он такой уникум-всезнайка? А с другой стороны, пока он несколько месяцев моих матросов и десантников кошмарил, эта сука Ионин у него под носом полякам данные на моих снайперов сливал. И, думаю, часть из них из-за этих наводок погибла. И твой добросовестный, как ты считаешь, офицер, настоящего шпиона не искал, и не изловил. Погиб Ионин без нашего вмешательства. И как бы сообщники его не убрали. А если сообщники его убрали — значит, они где-то рядом по-прежнему вредительством занимаются. Но твоим СМЕРШевцам не до них — они Героя России, кавалера нескольких орденов, только что вернувшегося после успешного выполнения задания Генштаба, всем отделом пытаются под государственную измену подвести.

Выслушав ответ, который на этот раз длился долго, генерал кивнул: — Очень надеюсь, что меры примешь. Я в Генштаб отзвонился, но мне ведь ещё туда и рапорт по итогам операции представлять. И что я напишу? Героя до смерти запытали? Кстати, могу одну тему для разработки подкинуть: задание ведь на самом деле секретное. Меня в Генштабе инструктировали устно. Я задачу Первозванову доводил лично и тоже устно. Откуда твои особисты про суть боевой задачи узнали? Здесь что, весь гарнизон в курсе совершенно секретных заданий? Или твои контрразведчики на ниве сбора секретных сплетен подвизаются? Или сами их распространяют? Мы ведь после Ионина обсуждали тему — не имел этот сучёныш официального доступа к данным по «окнам» для снайперов, но тем не менее исправно их получал, якобы для избежания «накладок». Обсудили, но твои контрразведчики мер не принято. А ведь именно твой майор и должен был укоротить болтунов, что секретностью пренебрегают и проследить пути утечки данных.

Снова помолчав, Филипп Павлович улыбнулся: — Хорошо, принято. На днях обсудим. Извини, что нарушил сон.

Равнодушно посмотрев на майора, генерал-лейтенант развернулся в сторону снайпера: — Первозванов, за мной.

Кабинет опустел, и майор устало опустился на стул. Можно было бы выдохнуть, но начальник отдела понимал — всё только начинается.

То, что по прибытию на базу меня сразу повели к «особистам», меня не удивило: исходя из сна, в котором меня должны были судить в военном трибунале, чего-то похожего я ожидал. И в дороге успел продумать и выбрать для себя вариант поведения. Магическим зрением я видел, как бесились контрразведчики во время непрерывного допроса, скрывая злость за улыбками. Но поделать ничего не могли: у них не было точных формулировок поставленной мне задачи, и предъявить мне по факту они ничего не могли. Думаю, расчёт был на то, что я что-то выболтаю. Наивные — я детство в монастырском приюте прошёл, и лет с шести знал, что такое — держать язык за зубами и старшаков не сдавать. Конвейер из следователей работал, но разбивался о моё бюрократическое «покажите документ». Ничем они меня не удивили: если и проводят следствие лучше игуменьи Юлианы, то ненамного.