Диктор в студии говорит в камеру: — Это тройное убийство произошло на днях: и генерал Тадеуш Кристинович Радзивилл, и юные польские биатлонистки Гражина и Ядвига — выходцы с восточных польских кресов, которые Московия незаконно отторгла у Польши, образовав на них западные губернии и вытеснив оттуда коренное польское население. Генерал и биатлонистки в совместной экскурсии хотели полюбоваться на приграничные земли, где когда-то жили их предки. Русский снайпер, с жестокостью, присущей только варварам, оборвал их жизни. Мы это не забудем. Не простим.
«Картинка» вновь переключается со студии на прямую трансляцию, диктор комментирует: — Одновременно с похоронами, около русского посольства проходит мирный митинг протеста. Вы видите, люди в справедливом гневе: через ограду летят петарды и бутылки с зажигательной смесью, банки краски бьют по стенам зданий, вывеска посольства сорвана и затоптана, а автомобили пытаются зацепить и вырвать решётки ограждения…
Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.
Накануне выходных договариваюсь с руководством моей бывшей роты о поздравлении Композитора — пока я находился в командировке, день рождения у моего друга прошёл. Так что после ужина субботы Спартанец строит матросов, служивших вместе или хорошо знающих Гришу, я забираю подарок, матросы распределяют между собой несколько заранее купленных коробок с горячо любимыми Григорием заварными пирожными и с дружественным визитом держим курс на соседнюю роту.
Передаю Композитору коробку с подарком, он тут же обрадованно начинает вскрывать разноцветную фольгу, откидывает крышку, рука хватается за саксофон, и он вытаскивает его на свет. С вытянутой рукой, вытаращив глаза, Гриша замирает в ступоре. Он с недоумением смотрит на меня: — Это же… Ты же… Я же… Он же… Это же «СелмэПариТенорБлэк», я картинку видел. Это же «Блэк». Он же…
— Играй, — говорю ему с улыбкой. — Нет более достойного исполнителя для этого инструмента.
Гриша достаёт из коробки один из мундштуков, аккуратно, словно боясь поцарапать, ставит. Недоверчиво смотрит на меня, как будто я могу в любой момент отобрать саксофон, прикасается к нему губами. Издав несколько звуков, улыбается: — Идеальное звучание.
— Попробуй, зрители ждут, — мне кажется, Композитор всё ещё не верит, что у него в руках такой инструмент и побаивается за него держаться: вдруг отпечатки пальцев останутся. Рота между тем, похватав табуретки, начинается рассаживаться рядами: все знают ещё с учебки — если Гриша выдул пару нот, то жди концерта.
И Композитор выдал: начал с «Морского прибоя» и «Сиреневого тумана», потом пошло что-то джазовое, немного помедлив, перешёл на торжественно-литургическую музыку и саксофон в этой мелодии показался мне органом…
— Устал… Какая вещь! Всё, что хочешь воспроизводительно! — Гриша выдохнул, завершив фразу незнакомым мне термином; он опускает саксофон и, как мне показалось, снова боязливо посматривает на меня. Он что, не верит? Думает, это временно? Типа, дали поиграть?
Улыбаюсь: — Гриш, там ещё коробка для ухода: с салфетками, кремами, жидкостями, порошками какими-то и щёточками. Чтобы у тебя лет десять забот не было с поддержанием саксофона в надлежащем для морпеха виде. На память обо мне, вспоминай иногда дни нашей совместной службы.
Он радостно кивает.
Стоявший в сторонке Лёня Курочкин приближается к нам и обращается к сидящим матросам: — Маэстро надо немного отдохнуть, и чтобы рота не скучала, наш знаменитый дуэт «Двое из ларца» немного развлечёт почтенную публику.
Матросы смеются и аплодируют: двух одесситов — близнецов Колю и Толю Пичугиных, с позывными «Ларец Один» и «Ларец Два», смех сопровождал всегда, но настоящее признание к ним пришло, когда за огранку их задатков взялся Спартанец. Братья были настолько одинаковыми, что, наверное, даже мама их не различала. Капитан Трегубенко на «знакомстве» постоял перед ними, тяжело вздохнул: — Позывные «Ларец Один» и «Ларец Два». Чтобы причёски были разными, насколько получится, при ваших-то волосах.
Близнецы коренастые, широколицые, с чётко обозначившимися лысинами, но с буйной порослью на груди и спине, устремившейся на шею и торчавшей из воротника, как жабо. Матросы только начали выходить, чтобы «развлечь почтенную публику», а рота уже ухохатывалась: один шёл, понуро опустив плечи и исподлобья смотрел по сторонам, второй широко улыбался и вышагивал как гоголевский ревизор. В руках у них были деревянные ложки.
Вскинув ложки, они зарядили ими какую-то мелодию. Отыграв, «Улыбавшийся» поднял ложки к лицу и обрадованной скороговоркой затараторил:
Ух ты, ёжки. Это же ложки!
Может, хватит голодать?
Не пора ли порубать?
Винегрет из устриц
Я срубал бы шустро.
И пюрешку из бананов
Разметал бы рьяно.
«Грустный» поворачивает к нему голову:
Что ты, Емеля? Только что поели.
Братья снова выдают ложками частую дробь, типа кадрили, а сами немного пританцовывают, и весёлый из «Ларцов» начинает:
Ух ты, ёжки. Это же ложки!
Вашим вкусам потакаю;
Тут история такая:
Раз в селе, навеселе,
Я сажал картошку.
Я сажал маркошку,
Я сажал горошку,
А потом урожай
Собирал в лукошко…
Второй «Ларец» берётся двумя руками за голову и раскачивает ею:
Мели, Емеля, твоя неделя.
Братья опять задают проигрыш; отыграв, первый подбоченивается и выставляет ногу вперёд, опираясь на каблук:
Ух ты, ёжки. Это же ложки!
Я как дембельнулся —
Погулял немножко.
Второй тяжело вздыхает:
Да ты, Емеля, бухой был неделю!
«Ларцы» проходятся ложками по груди и коленям, потом «Весёлый», положив свою руку на лысину «Грустного», выбивает об нее дробь ложками и начинает новый куплет:
Ух ты, ёжки. Это же ложки!
Сложная конструкция.
Но ведь есть инструкция!
Наставление про ложку
Я вам опишу немножко.
Тут держало, тут хлебало…
Грустный «Ларец» закрывает глаза и затыкает уши:
Ну, Емеля, помолчи теперя.
Ведь меня твоё хлебало,
Видеть — просто задолбало.
Однако первый не успокаивается:
Ты не умничай, матрос.
Ты до ложки не дорос.
И пока не сдашь на «пять» —
Будешь лаптем щи хлебать.
Рота от хохота едва не валится со стульев: бесконечные наставления, инструкции и зачёты — это тоже привычная повседневная жизнь морской пехоты.
Пока грустный «Ларец», вприсядку проходясь перед сидящими матросами, показывает мастерство извлечения музыки из ложек в такой необычной позе, Лёня Курочкин незаметно забирает у первого ложки и подсовывает ему две обычных железных кружки. «Весёлый» их берёт, вертит в руках, с недоумением, нахмурив брови, рассматривает и «частит» возвращающемуся «Грустному»:
Ёжки-старушки. Это же кружки!
В них, в отличие от ложки,
Сделано не так немножко:
Ручка выгнута в дугу
И приплюснута к борту.
Описание — три книги.
Я читал — и видел фигу.
Но пока не сдашь зачёт.
Ложкой будешь пить компот.
Рота аплодировала своим любимцам, пожалуй, не меньше, чем Грише.
Через полчаса отдохнувший Композитор выдал на саксофоне «Концерт по заявкам»: Григорий играл всё, что просили, а знал он, казалось, всё. «Севастопольские розы», «У синего моря», «Московских окон негасимый свет», и кучу другой классики. Под негромкие подсказки-заявки умудрился исполнить на саксофоне несколько популярных песен, сорвав аплодисменты: «Мокрые кроссы…», «Крыши Питера», и конечно «Сигма-бой»… Все ведь знают: концерт без «Сигмы» — не концерт.
Эклеры матросы ели перед сном. Я был уверен, что морпехи от сладкого не растолстеют — в понедельник им с бревном бежать.
