Выход подсказал Николай, который, как оказалось, до войны исколесил чуть не всю Западную Украину. Он и показал на точку на карте.
– Вот здесь поедем. Лучше не найдем.
– Там же нет ничего, – возразил командир медсанбата.
– На карте нет, а в жизни есть, – сказал водитель. – Так себе дорожка, направление. Может, кое-где и прорубаться придется, по ней в основном местные на подводах ездят, зато безопасно. Немцы на такую точно не сунутся. У них же на картах ее тоже нет. Вот здесь выедем, – ткнул он грязноватым пальцем в какое-то место, – дальше на юг еще немного, а там прямая дорога на Тернополь. Повезет, так за пару дней и до Житомира доедем.
– По машинам! – крикнул бледный Аркадий Алексеевич.
Мы полезли в «маны».
Глава 10
Приключения начались почти сразу. Стоило свернуть на просеку и покалдыбать по ямам, как сзади просигналили. Я шел вторым, впереди – Николай, он тоже услышал гудок и затормозил раньше меня. Я же чуть не уперся капотом в зад его машины.
– Что случилось? – забеспокоилась Вера, сидевшая рядом со мной в кабине.
– Сейчас узнаем, – ответил я. – Сиди пока, не выходи.
Несмотря на соседство, мы пока и парой слов не перемолвились. После случившегося с немцем она со мной почти не разговаривала, а я за дорогой смотрел. Захочет, сама заговорит. У женщин обычно долго молчать хуже получается, чем у мужчин. Хотя бывают исключения.
Все машины встали, из последнего «мана» вылез Оганесян. У него открылось кровотечение. И так у нас водителей две с половиной калеки, а теперь еще это! Причем заставил его остановиться сидящий у него в кабине Аркадий, сам этот герой, наверное, собирался ехать до тех пор, пока не упадет.
– Говорил же тебе! – вспыхнул я. – Ты еще не готов вести машину.
– Сейчас я все решу. – Вера принялась заново перевязывать мехвода, я подошел к последней машине.
Тут курили мрачный Боря, улыбчивый Юра, а рядом с ними околачивался Гюнтер с наивным и виноватым выражением лица. Наши на него внимания вроде не обращали, но, судя по тому, как то и дело поглядывали ребята, без присмотра он не оставался ни на секунду. Надо бы, конечно, из кабины его не выпускать, да пусть ноги разомнет.
Я прошел, посмотрел на бледного Оганесяна, над которым колдовали Вера и одна из медсестер. Судя по катящемуся по лбу мехвода поту, удовольствия от процедуры он получает мало. Надо бы поддержать парня, ему хуже, чем остальным. Может, у Гюнтера есть? Что это за водила, у которого заначки нет? Машины, конечно, перетрясли, но что-то же могло остаться.
– Hast du Schokolade? – спросил я немца. Давай, колись, сынок, ты же любишь сладкое!
– Йа, Йа, – закивал водитель, обеспокоенно оглянувшись на Борю.
– Гони тормозок Гюнтера, – повернулся я к санитару, правильно поняв мимику немца.
– Что сразу я? Не брал я у фашиста ничего! – обиделся фельдшер.
– Я считаю до одного! – прикрикнул я на него.
Боря вернулся, неся сверток. Я протянул руку, и он с недовольным лицом передал его мне. Так, что тут у нас? Я развернул бязь, в которую Боря собрал трофеи. Не густо. Бензиновая зажигалка, помазок, зеркальце, пачка галет, баночка джема и полплитки шоколада. Отодвинул в сторону все, кроме шоколада и джема, и направился к Оганесяну, который как раз вырвался из рук медиков и сидел на травке у колеса.
– Где твоя фляжка с водой? – спросил я.
Мехвод попытался встать, но здоровая рука соскользнула с подножки грузовика, на которую он попробовал опереться, и чуть не упал. Я успел подхватить его в последний момент. Оганесян молча кивнул и достал свою фляжку, лежавшую на сиденье.
– Вот, – потряс он ею, доказывая, что вода в ней есть.
– На, съешь сейчас, – отдал я ему сладости.
– Спасибо, товарищ… – начал он.
– Ешь и поехали, люди ждут, – оборвал я его.
С другой стороны кабины стоял Аркадий Алексеевич. Бледный, с серыми губами, тяжело дышащий, будто ему пришлось сейчас бежать за нами. Вот кому отдохнуть надо. Видать, сил залезть на подножку не хватает. Я подошел к нему и подсадил. Даже это заставило его дышать тяжелее.
Наконец, все расселись по местам и тронулись. Хорошо дальше ехали, скучно. Ничего не происходило. Я таки приспособился к вождению «мана» и рулил спокойнее. Вера рядом со мной даже задремала. Пару раз продирались сквозь мелкую поросль кустарников, но немецкий грузовик – не наша полуторка, весом придавил, проехал.
Остановились, когда уже начало смеркаться. Надо было и покормить людей, и на ночь устроиться. По этим лесным дорогам и днем ездить мало радости, а в темноте только сумасшедший поедет.
Я подошел к Николаю. Только он и знает, сколько мы проехали и где находимся. Оказалось, не так уж и далеко мы уехали, по прямой – километров тридцать. За полдня.
– Да не переживайте, завтра полегче будет, – заверил меня водитель. – Утречком Михнов минуем, тут немного осталось, а там через Изяслав на Шепетовку.
Санитары расставили палатки, час мы только переносили туда раненых. Трое умерло, двое находились в критическом состоянии. Наблюдать агонию сожженных заживо людей было очень тяжело. Всего лежачих насчитали сорок шесть человек. В основном рядовые красноармейцы, но нашлось и три лейтенанта, и даже один капитан из артиллеристов.
Палатку Вере я установил сам, накидал туда свежего лапника, зажег рядом маленький костерчик в ямке. Поставил вариться кулеш, разогрел черствый хлеб.
– Завтра умрет еще с десяток… – На Вере лица не было.
Пришла она, когда уже совсем стемнело, сил у нее не осталось даже стянуть сапоги. Помог. Потом полил воды из фляжки – рыжая долго оттирала красные от крови руки.
– Поешь, а я пошел проверять караульную службу. – Особой надежды на фельдшеров и санитарок не было. Все устали, легко ночью заснут.
– А как же ты? – спросила она, пододвигая котелок.
– Поем позже.
Я обошел лагерь, проверил два поста. Послушал, что говорят в медсанбате. Настроения были самые плохие.
– Немец прет – не остановить, – вещал двум раненым жующий Боря. – К осени в Москве будет.
Тут я уже не выдержал и дал санитару в ухо. Боря упал на землю, вскочил, выплевывая сухари изо рта. И тут же получил в «солнышко». Согнулся, его вырвало.
– Вот, товарищ лейтенант…
Один из раненых подал мне серый листок. Это была листовка немцев, в которой предлагалось сдаваться, сообщалось, что доблестный вермахт уже взял Минск и Львов. Оперативно так напечатали.
– Откуда это? – я пнул скулящего Борю.
– Кто-то из парней подобрал на позиции, – ответил мне тот же раненый. – Этот сидел, читал.
Вокруг нас столпились санитарки медсанбата, кое-кто из фельдшеров.
– Запомните! Немцам соврать, что мне высморкаться, – сказал я, показывая листовку. – Не верьте этому вранью.
Энтузиазма на лицах не наблюдалось – по темному небу на Киев опять шли армады фашистских бомбардировщиков.
Когда я вернулся к палатке Веры, рыжая уже спала.
– Умаялась, бедная, – к костру подсел Аркадий Алексеевич. – Не место женщинам на войне.
– Как сердце? – поинтересовался я.
– Сейчас легче, – коротко ответил военврач. – У меня уже был один инфаркт. Второй я не перенесу. Сегодня три приступа грудной жабы случилось, думал, конец мне.
– Ну зачем так себя накручивать, Аркадий Алексеевич?! – я попытался его успокоить.
– Петр Николаевич, я вас прошу… – сказал он, помолчал немного и продолжил: – Как коммуниста… Вы же член партии?
– Кандидат, – я вспомнил документы лейтенанта.
– Так вот, – врач повернулся ко мне и посмотрел в глаза. – Если я… Если со мной что-то случится… Позаботьтесь о людях. Кроме вас некому вывести медсанбат из окружения.
* * *
Утро первого июля тоже началось не гладко. Я собрал санитаров на утреннюю проверку, приказал показать «мосинки». У половины оружие было не чищено, да и сами фельдшеры выглядели помято. Особенно выделялся распухшим ухом мрачный Боря. За ним всю ночь следили, чтобы не сбежал.
