– Религия – опиум народа, а не для народа. Согласись, предлог все меняет. Народ сам, по своей воле дурманит разум верой. И опиум – не столько дурман, сколько лекарство от боли.
Разве верой можно одурманить разум? Я захотел возразить, но тут Буряков повернулся к нам, подмигнул:
– Уже подъезжаем. Хорошо ты поставил на место попа!
Надо было видеть лицо старлея, когда он увидел разбомбленное здание отдела. Вокруг бродили люди, кто-то пытался тушить небольшой пожар. Буряков легко соскочил с мотоцикла, нашел какого-то чина, начал напористо докладывать.
– Я так даже и не узнала, как ты смог меня вытащить из-под ареста, – тихо произнесла Вера, разглядывая, как лейтенант размахивает руками.
– Судьбина, значит, у особиста такая, – я попытался сказать это как можно более безразлично. – Увидел, что его при обстреле убило, ну… взял грех на душу, украл протоколы.
Наверное, артист я хреновый, потому что Вера внимательно посмотрела на меня, потом тряхнула рыжими волосами.
– Петя, это… ты его?
– Вера, зачем тебе это? – тихо спросил я.
Невеста ахнула.
– Тебя же расстреляют! За сотрудника органов знаешь какой спрос?!
– Кишка у них тонка. Считаешь, лучше бы тебя пустили по этапу? Да и кто теперь узнает?
– Как же ты это сумел сделать?
– Ткнул ножиком в сердце, а в рану осколок вложил.
– Дурак ты, Петя. Любой судмедэксперт поймет, что рана от ножа.
– Не поймет, – я ткнул пальцем в развалины, рядом с которыми Буряков спорил о чем-то со своим собеседником. – Не до Шепелева сейчас судмедэкспертам.
– В Киеве разберутся… – уже не так уверенно произнесла Вера.
– И в Киеве совсем скоро будет не до особиста. Не волнуйся, я все продумал.
Я был уверен в том, что про Шепелева знаем только мы вдвоем: он остался на месте гибели. Буряков пытался организовать транспорт, но его, как я понял, мягко отшили. Пообещали при отходе тело в первую очередь доставить. Только, глядя на то, что творится в Шепетовке, сомневаюсь я, что до покойного старлея будет кому-нибудь дело. Да и довезти до того места, где сделают вскрытие, не самое простое дело. А по июльской жаре через неделю там никто ничего понять не сможет.
Не так, конечно, надо было делать, чуть не спалился я в горячке. Зачем я с ним беседы стал вести? Тюкнул бы по голове, придавил бы без следов – и вся забота. А так, если бы хоть раздели обмывать, кто-нибудь мог бы к ране присмотреться. Хоть и разодрало там рану осколком, а вдруг не все? Я же не душегуб со стажем. Это теперь я задним умом силен.
Ай, ладно, что рассуждать, если прошло все так, как прошло? А на будущее надо, конечно, сначала думать, а потом делать.
Мы помолчали. Приехавшие пожарные быстро дотушили огонь, начали сворачивать шланг. В городе завыл ревун воздушной тревоги. Я посмотрел в небо. Там опять среди облаков ползли немецкие «стервятники».
– Ну что, не передумала замуж за убийцу выходить?
– За защитника, – тихо, но уверенно сказала Вера. – Не передумала.
Я повеселел, улыбнулся подходящему к нам Бурякову. Тот же был мрачен.
– Надо ехать в управление в Житомир. Тут нам не помогут. Все, кто нужен, уже эвакуировались.
* * *
Путь до Житомира, неполных полтораста километров, занял больше восьми часов. Дорога была забита людьми. Буряков то и дело сигналил, требуя пропустить мотоцикл. Впрочем, это помогало не очень сильно. С одной стороны – беженцы, навстречу им – военные транспорты. Где можно, мы проезжали по обочине, но и это получалось не везде. Иногда казалось, что мы едем медленнее пешеходов. Жаль, что с нами не было такого знатока местности, как Николай, может, километров мы бы отмотали побольше, зато куда надо попали бы гораздо быстрее.
Возле какого-то лесочка Буряков свернул с дороги и поехал к видневшейся неподалеку речушке.
– Надо отдохнуть немного, перекусить, – сказал Буряков, останавливая мотоцикл в тени деревьев.
Запасливый парень оказался наш сопровождающий, я даже и не заметил, как он в Шепетовке добыл еды на дорогу.
Я слез с заднего сиденья и помог Вере выбраться из коляски. Оказалось, припасы лежат у нее в ногах. Да и где им еще быть в таком транспорте? Когда доставал, наткнулся на гранатную сумку. Ого, противотанковые, РПГ-40, серьезная штука.
– Что это вы, еще и истребители танков? – спросил я, показывая Бурякову гранаты.
– Да нет, – замялся он. – Это Шепелев, он их за собой таскал, нравилось ему, чтобы побольше.
Первым делом я пошел к речушке (или широкому ручью – тут уж кому как нравится) и с удовольствием умылся. Пыль с дороги аж на зубах скрипела, а из носа ее комками можно было вытаскивать. Тут же рядом со мной пристроились и остальные участники мотопробега Шепетовка – Житомир, точно так же смывая пот и пыль со своих лиц и рук.
На обед нам досталось с полкило ливерной колбасы, краюха ржаного хлеба, три кривоватых огурца и вода во фляжке. Предположим, вода у меня тоже была, но вот с остальным возникли бы трудности. Так что немудреный перекус оказался как раз кстати.
После еды лейтенант предложил немного отдохнуть, а мы с Верой спорить не стали – возвращаться на дорогу не хотелось никому. Так что мы сели в тенечке и вытянули ноги.
– А вы откуда родом, товарищ лейтенант? – спросила Вера. – Не из Москвы? Разговариваете по-тамошнему.
– Акаю?
– И смягчаете. Ш вместо Ч в словах проскальзывает.
– Из нее самой, – не стал отказываться Буряков. – Хотя родился в Башкирии. Мы переехали в столицу, когда я маленький еще был, так что рос уже в Москве.
То-то я думаю, откуда в тебе гонору столько? А ты, лейтенант, наверняка сын больших родителей. Лет тебе на вид не очень много, около двадцати пяти. Значит, родился ты в году пятнадцатом, ну, плюс-минус. И в детстве в Москву родители переехали. Небось, партийные начальники. Или спецы.
– Это сразу после революции, значит? – решил уточнить я.
– Что? – растерянно переспросил Буряков.
– Родители перебрались в столицу когда?
– А, вы про это? Да, как только правительство из Ленинграда переехало, ну, тогда еще Петрограда, так отца и вызвали. Мы долго в «Метрополе» жили, потом родителям квартиру дали.
Так и есть, угадал я. А папаша, значит, пережил все чистки и посадки, которых там, наверху, совсем немало случилось. Хитрый оказался, живучий.
Буряков расслабился, видно было, что вспоминать про семью ему приятно. Куда и делась та въедливая противность, которая так и лезла из него на допросе. И ухмылочка его презрительной уже не казалась. Вроде бы хороший парень, свой в доску. Только нельзя ни на секунду забывать, что в случае чего этот симпатяга под расстрел подведет и сам же исполнит, не задумываясь. С таким откровенничать никак нельзя. Лучше помолчу, целее буду.
Похоже, и Вера придерживалась того же мнения. Рассказала пару смешных случаев из медицинской практики, а больше молчала. Да и лейтенант вскоре перестал излагать свою биографию. Видать, на минуту расслабился, как это со случайными попутчиками бывает, а после спохватился.
Так что вскорости мы снова вернулись на забитую в обе стороны дорогу и продолжили пробираться к Житомиру.
* * *
Городу, конечно, досталось. Нам надо было ехать мимо железнодорожного вокзала, от здания которого остались руины. Кое-как расчистили – и все, никто ничего даже не пытался восстанавливать. Да и рядом не лучше было. Сыпали бомбы от всей души, сволочи.
На площади у вокзала мы повернули направо и поехали мимо студенческого общежития и педагогического института. Если что, это я на табличках прочитал, сам-то я здесь впервые был. Помнил только, что девятого числа город сдадут практически без боя.
После института мы проехали еще пару кварталов и остановились. Улицу перекрыло упавшее дерево. Во дворе какого-то дома прямо напротив нас военные грузили в полуторку коробки. Большое здание, видать, что-то тут до революции было такое, державное. Два этажа, окон штук по пятнадцать в каждом, это которые на улицу смотрят. Въезд со двора, а там еще какая-то бывшая конюшня. А заборчик так себе, хлипкий, с одной стороны только каменный. Разобрали, наверное, после революции.
