Это я все рассматривал, пока Буряков думал, что дальше делать. Сами-то мы не местные, куда идти или ехать, только особист знает. Так что посмотрим по сторонам пока.
А грузят важное что-то, военные один за другим, как машины, принес коробку, в кузов бросил, развернулся – и назад.
Наконец лейтенант надумал, что дальше делать.
– Сидите здесь пока, я за пропуском схожу, поедем потом в дивизию. Тут идти быстрее получится, чем объезжать. Скоро вернусь.
Буряков перебрался через ствол упавшего дерева и скрылся за углом. Мы же с Верой просто стояли и пытались привести себя в порядок подручными средствами. Вдруг от полуторки, на которую грузили коробки, раздался грохот. Я оглянулся: один из грузчиков уронил свою ношу, и на землю рассыпались папки с бумагами. Наверное, архив какой-то вывозят.
– Петя, ты слышал? Там… этот, который коробку уронил, – зашептала рыжая, – ругался…
– И что? – спросил я недоуменно. Если обращать внимание на каждого ругающегося военного, то постоянно удивляться будешь, даже во сне.
– Не по-нашему, по-немецки! – прошипела Вера.
– Вот дела, – протянул я. – Похоже, диверсанты. И не оставишь их, полуторка-то почти полная, скоро уедут. Их там человек шесть, не меньше. И это не просто носильщики. Вон как двое автоматы настороженно держат. Положат нас за милую душу. Надо подумать, что дальше делать.
Дурацкая ситуация: мы почти в центре нашего города, хоть и прифронтового, а таимся, чтобы нас немцы не заподозрили.
Вера смотрела на меня, ожидая решения. Спокойно держится, молодец. Никакой паники и беготни. А ведь тут воевать могут начать с минуты на минуту. Наверное, это тот самый «Бранденбург», который напал на танкиста-майора, когда мы с Соломонычем везли больных из Львова. Или еще какие гаврики, кто их разберет? На лбу у них не написано. И на хрена им архив этот? Как по мне, таких коробок с документами по обочинам сейчас валяется немерено, только успевай собирать.
Ладно, тяга Шепелева к большому бабаху поможет нам. Пригодятся как раз противотанковые гранаты. Моточек бечевки у меня всегда в кармане есть, подойти к грузовику почти незаметно тоже можно, вон там, вдоль заборчика пройти только надо. А там – сапер я или прогуляться вышел? Надо отвлечь немчуру. А как это сделать? А вот и Вере задание будет. Солдаты, они из какой страны бы ни были, а на красивую женщину всегда охотно посмотрят.
– Послушай, – начал я инструктаж невесты, – ты сейчас пройдешь вон туда, прямо к углу, со стороны кабины…
– Хорошо, – отозвалась рыжая. – А там что делать?
– А я в это время пройду чуть назад, меня со двора не видно будет. Как кивну, ты отвлеки их как-нибудь, не знаю, чулок поправь, ножку покажи, ну, чтобы они на тебя хоть пару секунд попялились. Поняла?
– Поняла, – ответила Вера. – Слюной будут истекать долго, не беспокойтесь, тащ старший лейтенант.
– Ну тогда по исходным, – скомандовал я.
Рыжая показала, что все женщины – прирожденные артистки. По крайней мере, некоторые военврачи второго ранга – точно. Если бы я не знал, то и сам бы поверил, что она, покачивая бедрами, совершенно случайно зашла за угол, чтобы поправить чулки. Аккуратно поддернув юбку, она продемонстрировала всем, кто может видеть ее, свою великолепную ножку. Наверное, что-то там у нее случилось, потому что она поправляла чулок довольно-таки долго. Я бы и дальше смотрел вместе с мужиками, грузившими папки, но у меня образовались срочные дела.
Открытое пространство, где меня могли бы заметить охранники, метров десять, я проскакал молодым оленем. Еще секунда – и я под машиной. Теперь приступим. Дело тут нехитрое, но надо действовать аккуратно. Вот тут бечевочку закрепить, лучше вдвое сложить, для надежности. А здесь – гранату. Вот так, осторожненько, чтобы раньше времени не сработала.
Счастливого пути, господа фашисты! Сейчас вы в полуторку погрузитесь, заведетесь и поедете. Бечевочка намотается на вал, дернет гранату, и произойдет тот самый большой бабах. Уж если в танке дыру пробить может, то для полуторки точно мало не покажется. Так же, как и тем, кто в ней. Коробки потом соберут, ничего страшного.
А чей это голос? Не моей ли красавицы? Ну, получит она от меня на орехи! Кто ее просил сюда переться? Ох, и влетит кому-то по симпатичной попе за самодеятельность! Придавят ведь сейчас на всякий случай, чтобы под ногами не мешалась, и все!
А она, как самая настоящая дурочка (так точно должно было показаться тем, с кем она разговаривала), начала допытываться, не здесь ли находится фронтовое медицинское управление? И ведь натурально так, ну точно, артистка. Пока ей там рассказывали, что здесь ничего такого нет и они не знают, где управление находится, я успел и из-под машины выбраться, и в дыру в хлипком заборчике уйти. Осталось дождаться, когда же «бранденбурги» попытаются уехать.
– Вера, сюда! – громко прошептал я, когда она вышла со двора к мотоциклу. – Ты что творишь? Эти ведь могли убить тебя запросто! – это я уже ей рассказал, когда она присоединилась ко мне в подъезде какого-то дома, куда я решил спрятаться. Стоять на улице сейчас не с руки: и ненужное внимание привлечем, и, самое главное, грузовик-то далеко не поедет, метров двадцать от силы, кто его знает, куда там что при взрыве полетит.
– Ничего бы не случилось, – упорствовала рыжая. – Я же от них далеко стояла.
Я не стал спорить, тем более что полуторка подала признаки жизни, шумно заурчав. Оказывается, вовремя мы все сделали – еще пара-тройка минут, и фашисты уехали бы.
В окошко подъезда я увидел, как грузовик, в кузове которого сидели пятеро «носильщиков», проехал из двора. Я быстро оттащил Веру в угол, мало ли, еще стеклами поранит. И тут прозвучал тот самый большой бабах. Аж уши немного заложило. Оконная рама звякнула, но удержалась. Ладно, стекольщики, тут вам работы сегодня не будет.
– Здесь будь пока! – крикнул я Вере и, вытащив парабеллум, выскочил на улицу.
Что сказать, мастерство, ребята, такая штука, что его не пропьешь. Помнят руки-то! Все сделал как надо, комар носа не подточит. Больше всего не повезло тем, кто сидел в кабине. Ее остатки отбросило метров на пять, и искать там живых я бы не стал. А вот ребята в кузове еще шевелились. Не все, трое. Два гаврика лежали без движения, придавленные сверху коробками, парочка рядом с ними дергались, но не особо, а вот пятый – тот вполне бодрячком держался. Даже встал, пошатываясь. Герой, что сказать. Руку правую только придерживает левой, небось, перелом. Но ноги-то целые! Так что будем тормозить парня, он нам тут нужнее, чем по ту сторону линии фронта!
– Halt! Auf Knien! Nicht bewegen! – крикнул я ему, направив дуло пистолета прямо в лоб. – На колени становись и не шевелись!
Надо бы его, как зэков, на корточки, да вылетело у меня из головы, как это будет. Ничего, стоя на коленях, тоже особо не побегаешь, еще и с больной рукой.
Послушался, не стал притворяться, что не понимает. Ну, тут дело такое, жить всем хочется, а диверсант – не военнопленный, с ними даже видимости соблюдения правил не будет. Так что лучше не рыпаться, смотришь, и повезет: поработаешь на стройках народного хозяйства лет пятнадцать – и домой.
– Name? – спросил я, для порядку больше, на кой хрен мне его имя сдалось?
Откуда-то начали выбегать вооруженные люди, даже раздался милицейский свисток.
– Dieter Zaurland, Feldwebel, – ответил фашист.
Ладно, фельдфебель Дитер. И на фига я с тобой по-немецки шпрехаю? Ты же русским владеешь лучше меня.
– Что здесь у вас?! Опустите оружие! – услышал я сзади.
Мужчина, судя по голосу, лет сорока, местный, по-русски с украинским акцентом разговаривает.
– Не опущу, – ответил я, не поворачивая голову. – Это немецкие диверсанты. Тот, что перед нами на коленях – фельдфебель Дитер Заурланд. С другими я познакомиться не успел, времени не было.
Сзади выматерились, да так мощно, с подвыподвертом и экскурсами в прошлое и будущее немецкой нации в целом и конкретного фашиста в частности.
