Третий день тянулся как кисель, да еще за окном серый дождь начался. В карете сделалось невыносимо душно, а окна не открывали, иначе морось проникала внутрь. Хорошо хоть кучер зажег нам маг-светильник: можно было видеть друг друга. От скуки спросила Аяза, сколько ему лет. Почудилось мне, что ли, что он значительно старше, чем я сперва думала? Оказалось, всего девятнадцать. Все-таки юнец, мой ровесник.
— Вы, наверное, единственный сын у родителей? — поинтересовалась я.
— Я первенец, — покачал головой степняк. — У моего отца всего девять детей, шестеро от моей матери и трое от наложниц.
Я раскрыла рот от изумления: наложницы? Да в Славии полвека как забыли это оскорбительное для женщин слово! Понятное дело, что состоятельные мужчины по-прежнему заводят любовниц, но обществом это осуждается. Посмотрела в смеющиеся глаза Аяза и выдохнула: шутит, скорее всего. Вряд ли отец такого большого семейства нашел столько денег, чтобы отправить старшего сына учиться во Франкию. Неважно. Все мы хотим казаться кем-то другим, оттого и врём случайным попутчикам. Возможно, и торговец вовсе не торговец, а в звякающем саквояже прячет яды в склянках, а вдова, к примеру, наследная принцесса Франкии, везущая дипломатические письма. И Аяз вовсе не Аяз, а какой-нибудь Нариман, сын степного хана. Тогда, пожалуй, можно с ним и подружиться. Я лукаво улыбнулась своим мыслям, поудобнее устраиваясь на твердом плече Герхарда.
— Вы очень близки со своим охранником, — как-то ровно, но очень оскорбительно сказал степняк.
— Герхард служит мне с рождения, — пояснила я, прикрыв глаза. — Он мне всё равно что брат. Его дед служил моему деду. Его отец служил моему отцу. Герхард — мой оруженосец, если так понятнее.
— У вас нет оружия, кроме, разумеется, кинжала, что вы прячете в юбках — заметил Аяз.
— Я выразилась фигурально. Метафорически. Иносказательно. Вы разумеете, что значат эти слова?
— Я в университете учился, — несколько обижено ответил юноша. — Я вас понимаю. А его не понимаю.
— Почему? — приподняла брови я.
— Как можно быть таким… равнодушным?
— Он — оборотень-медведь. Я — волк. Наши виды никак не сочетаются. В природе волки и медведи никогда не составят пару. Вот и мы друг в друге мужчину и женщину не видим.
Глаза степняка округлились. Вот чудной, не знает элементарных вещей!
— Вы — оборотень? — потрясенно уставился он на меня.
— Я из Галлии. Это страна оборотней вообще-то. Ничего удивительного.
Аяз нахмурился и замолчал. Ушел в себя. Ну вот, напугала парня.
Да, оборотень. Да, могу бегать зверем. Что такого-то? В паре, где мужчина-оборотень, всегда рождаются дети его вида. Я волчица, братья мои — волчата. Мать — оборотень всего лишь на четверть, в ней кровь рыси.
Была б полноценной рысью — с отцом бы ничего у нее не вышло.
В Галлии рысей и волков полно. Медведей вот меньше. А других зверей и вовсе нет. Не оборачиваются люди ни в белок, ни в зайцев, ни в каких-нибудь драконов. Сказки всё это. Закон сохранения массы гласит, что зверь и человек должны весить одинаково. Иначе не бывает. Поэтому, признаться, волчица из меня весьма изящная, если не сказать — хилая. Впрочем, размер не показатель силы. Мой любимый дядюшка Кирьян тощ до безобразия, потому что вечно в разъездах и много на себе тащит. Он редко сидит на месте. Его рысь забавная на вид, похожая на него самого: худющая, с длинными лапами и порой плешивая. Не рысь, а заморский зверь ягуар, которого я на картинках в детских книжках видела. Один-в-один, только у ягуара хвост еще имеется длинный. Так вот, с его рысью даже медведь не всегда может управиться. Юркий он и стремительный, будто ветер.
Я с медведями не сражалась, я вообще ни разу в зверином облике не дралась, но смею надеяться — постоять за себя смогла бы. Вообще для меня вторая ипостась — больше баловство и легкий способ убежать от проблем и дурного настроения в полнолуние. Я ж папина принцесса, всю жизнь прожила под защитой. И теперь еду с Герхардом, а далее меня дед защищать будет. Не о чем мне волноваться, если подумать. Вот только принцессой меня теперь называть не стоило. Слишком горько.
Дождь сопровождал нас весь день до самого постоялого двора, то утихая, то припуская с новыми силами. Порою он был больше похож на снег, чем на дождь. Пару раз по крыше дилижанса стучал град. Премерзкая погода не благоприятствовала частым остановкам. В кусты мы бегали очень быстро, очень. Оттого и приехали на ночевку раньше, чем обычно. Это радовало: наши с Милисентой платья забрали в чистку и сушку, а ужин принесли прямо в комнаты. Завернувшись в одеяло, мы предавались безделью. Вдова была неразговорчива. Зато не было сомнений, что у нее хорошее воспитание: весь вечер она просидела с книгой, да не с каким-то дамским романом, а с собранием сочинений Манкутто — философа и теолога прошлого века. Я такую муть, в смысле столь серьезную литературу терпеть не могла, никакой другой книги у вдовы не оказалось, и, немного полежав на полу (чтобы размять ноющую от долгой поездки спину), я отправилась спать.
--
Больше никогда я не соглашусь на такие путешествия! Лучше бы я ехала одна своим ходом! То ли от переживаний, то ли от дурной погоды и дождя я заболела. Наутро проснулась со страшной головной болью, опухшими глазами и заложенным носом. И, конечно, на постоялом дворе не оказалось целителя! И в ближайшей деревне его тоже не имелось. Я сидела за столом, вцепившись в чашку с горячим чаем и вздыхала.
— Это в город надо посылать, — почесал голову хозяин трактира. — Или миледи здесь останется. Через три дня всё пройдёт.
— Как же так! — ахала Милисента. — Ведь это и деньги потерянные, и неделя времени, и близкие волноваться будут! Да и в следующем дилижансе может не оказаться места!
— Совершенно точно не окажется! — деловито подтвердил кучер. — Обычно заполненные едут.
— Надо было брата моего посылать, — вздыхал Герхард, разглядывая моё осунувшееся лицо. — Он целитель. От него хоть толк был бы, а что я? Может, вытерпишь? Сядешь в уголочке, укутаешься в одеяло, подремлешь?
— И помру к следующей станции, — жалостливо шмыгнула носом я. — По-твоему, зря лекари постельный режим выписывают?
— Два-то дня выдержишь как-нибудь, — легкомысленно махнул рукой мой охранник. — А там уж и встретят нас. Ты ведь девочка крепкая.
Я его ненавидела в этот момент. Как же он не понимает — плохо мне, плохо! Никто меня не любит, не жалеет. Даже степняк молча стоит в сторонке, а делал вид, что я ему нравлюсь! Все мужчины — лицемеры!
— Может, послать в город за лекарем? — неуверенно предложила вдова. — День потеряем, это не так уж и страшно. Не бросать же девочку здесь!
— Расписание, лошади, — напомнил кучер. — У нашей службы всё рассчитано.
Я уныло смотрела на столпившихся вокруг меня людей. Перед глазами плыло, дышала я ртом и вдобавок начала потеть. Прямо чувствовала, как по спине текут противные капельки пота. Не поеду никуда! Останусь тут и буду страдать!
— Позвольте, я попробую, — неожиданно для всех подал голос степняк. — Я немного смыслю в целительстве!
Герхард позволил. Он отошел в сторонку, разрешая степняку опуститься передо мной на корточки и взять мои ледяные руки в горячие ладони. Под его пристальным взглядом глаза закрывались сами собой. Я почувствовала, как обжигающие и жесткие пальцы Аяза вертят и мнут мою больную голову. Он что-то бормотал на незнакомом мне языке. От его прикосновений хотелось мурлыкать, это было невероятно сладко. Пальцы словно вытягивали боль. Когда он отошел, встряхивая кистями, в голове было легко и весело, и даже нос задышал.
— Вы целитель? — изумленно спросила я по-славски, совершенно забыв, что не должна знать этот язык.
— Не совсем, — смущенно улыбнулся Аяз. — Я лошадник.
— Как это?
— Разговариваю с лошадьми, лечу их.
— Я что, лошадь, по-вашему? — возмутилась я.
— Но ведь сработало же! — по-мальчишечьи ухмыльнулся юноша. — Вам ведь легче?
