Приказ командующего был исполнен незамедлительно, но через полчаса с момента его отдачи ситуация резко изменилась. Неожиданно со стороны тыла Зелов был атакован несколькими русскими бронемашинами. Поскольку все имеющиеся под рукой резервы были переброшены кронпринцем к Кюстрину для отражения наступления русских, то русские броневики без труда сломили сопротивление гарнизона Зелова численностью в полуроту и устремились к ставке кронпринца, чье месторасположение было им хорошо известно.
Появление врага в своем тылу было полным шоком для Вильгельма и его штаба. Тем не менее, услышав непрерывную стрельбу со стороны города, он приказал охране штаба занять оборону, одновременно передав по телефону приказ о переброске войск с восточного плацдарма для отражения атак врага. Пустись кронпринц в бега в любом направлении – и неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба не только этой операции, но и всей Германии, но после столь удачного отражения вражеских атак у Кюстрина он посчитал подобное поведение для себя полностью недопустимым, за что и жестоко поплатился.
Русские броневики быстро обложили со всех сторон особняк командующего и принялись обстреливать его из пулеметов. Тугие пулеметные очереди роем врывались в окно, круша и сметая все на своем пути, при этом имея мерзкую привычку производить рикошет. Одной из жертв подобного рикошета оказался и сам кронпринц, о чью походную каску ударился свинцовый гостинец. Немецкая сталь не выдержала экзамен на прочность и треснула, к ужасу свиты кронпринца. К счастью для Вильгельма, пуля лишь по касательной задела его голову, вызвав у наследника сильную контузию мозга и обильное подкожное кровотечение.
Рухнув на пол с пробитой каской, в луже крови кронпринц представлял собой жуткое зрелище, которое полностью подорвало у немцев желание продолжать бой. Едва штабисты убедились, что командующий все еще дышит, как они немедленно поспешили сдаться врагу, под благовидным предлогом спасения жизни своему командующему.
Поэтому к моменту подхода к Зелову первых русских пехотных соединений полевая ставка Восточного фронта уже сдалась командиру бронеотряда штабс-капитану Тульеву в полном своем составе. Когда же спешащий на выручку штаба фронта снятый с восточного плацдарма батальон стал переходить мост через Одер, то попал под сильный пулеметный огонь русских броневиков, успевших занять предмостовые укрепления на западном берегу.
Немцы еще раз пытались отбросить врага с его позиций, но все было напрасно. Не успели немцы атаковать дивизию Яковлева, как генерал Марков нанес новый удар по кюстринскому плацдарму, сведя на нет всю активность генерал-полковника Клинцмана. После этого с каждым часом петля на горле кюстринской группировки затягивалась все туже и туже.
В это время лишенный командования и всех резервов Восточный фронт стремительно разваливался. Уже к концу дня восьмого декабря Фюрстенвальде сдался русским без боя, на условиях почетной капитуляции, хотя армия Маркова была представлена лишь одними броневиками, сильно оторвавшимися от своих пехотных соединений.
Известие о прорыве русскими фронта и пленении кронпринца вызвало в Берлине страшную панику. По требованию депутатов рейхстага было созвано экстренное заседание, на котором народные избранники начали лихорадочно искать пути спасения столицы. Необходимо отметить, что по приказу кайзера именно в руках депутатов рейхстага сосредоточена верховная власть в столице рейха. По мере приближения фронта к Одеру, господа депутаты неоднократно обращались к кайзеру с просьбой перевести рейхстаг подальше от линии фронта, в Веймар или Бонн. Но пожелания депутатов встретили яростное сопротивление со стороны доктора Фриче, моментально усмотревшего в этом угрозу внутреннему спокойствию рейха.
– В стране и так поползут пораженческие слухи, а переезд депутатов рейхстага из столицы только еще больше усилит их, – вещал доктор Фриче кайзеру, и тот охотно слушал его.
– Пусть эти болтуны хоть немного понюхают пороху, – смеясь, сказал Вильгельм и предписал депутатам остаться в столице и разработать предложения по ее обороне. И вот теперь, подобно стаду баранов, испуганные депутаты обсуждали текст телеграммы к кайзеру Вильгельму и кронпринцу с просьбой о спасении столицы.
Так продолжалось около получаса, когда неожиданно, по требованию депутата Эбера, слово было представлено начальнику берлинского гарнизона полковнику Шварценбергу. Поднявшись на непривычную для себя трибуну, Шварценберг коротко, по-военному изложил суть дела. Враг прорвал фронт и стоит на подступах к Берлину. Силами, которыми располагает берлинский гарнизон, разбить или уничтожить противника невозможно.
– Что намереваются делать для спасения столицы кронпринц и кайзер? – с надеждой и тоской в голосе спросил председательствующий Макс Баденский.
– Согласно последним сведениям, которыми я располагаю на нынешний момент, штаб кронпринца в Зелове сдался русским вместе с командующим, – прискорбным голосом произнес полковник, – что касается его величества кайзера Вильгельма, то ответа на наши сообщения из Шарлоттенбурга не поступало.
Слова Шварценберга породили скорбь и уныние среди господ имперских депутатов. Угроза вторжения врага в столицу оказалась как никогда реальна за все время войны. Многим стало казаться, что страшные русские казаки уже вышли к берлинским предместьям и вот-вот начнут кровавое избиение мирного столичного населения.
– Что же делать, полковник? – упавшим голосом спросил председатель рейхстага полковника. – Как нам спасти город от насилия и разграбления. Как?
– Единственный выход из сложившегося положения я вижу в начале немедленных переговоров с противником о капитуляции города на приемлемых условиях.
– Но это же измена, полковник! И это говорите вы, офицер рейха! Какой стыд и позор! – грозно рыкнул на Шварценберга Макс Баденский, но, к его изумлению, оппонент нисколько не смутился, а наоборот, вступил с ним в ожесточенную перепалку.
– Вы сами спросили о том единственном выходе, который может спасти Берлин от ужасов войны, ваше сиятельство, – смело ответил Баденскому военный. – Что же касается измены, как вы изволили выразиться, то сейчас моими устами говорит не офицер рейха, а простой немец, для которого интересы народа и родины стоят гораздо выше, чем интересы рейха, полностью себя скомпрометировавшего этой неудачной войной.
Пока председатель краснел и багровел от услышанной им крамолы, а также с трудом подбирал слова для отповеди изменнику, с места вскочил депутат Эбер и торопливо спросил Шварценберга:
– Можете ли вы ради спасения столицы от насилия вступить с русскими в предварительные переговоры?
– Да, господин депутат. Вернее сказать, эти переговоры уже идут. Сорок минут назад генерал Марков прислал мне телеграмму с предложением о почетной капитуляции Берлина, и я хотел бы услышать ваши мнения, господа депутаты.
– Измена! – громким голосом прокричал Макс Баденский, но ему не дали говорить.
Вскочивший на трибуну рядом с полковником Шварценбергом депутат Эбер звенящим от напряжения голосом прокричал, обращаясь к депутатам рейхстага:
– Предлагаю поставить на голосование предложение о предоставлении господину полковнику полномочий для ведения переговоров с русскими, ради спасения Берлина. Кто за это предложение, прошу голосовать!
– Запрещаю! – попытался вмешаться в ход истории председатель рейхстага, но Эбер уже поднял руку, и вслед за ним вверх устремились руки других депутатов.
В ужасе наблюдал граф Баденский, как быстро вырастал лес рук среди присутствующих в зале депутатов.
Не глядя на оторопевшего от увиденного зрелища графа, Эбер быстро объявил:
– Волею депутатов рейхстага, вам, господин полковник, предлагается немедленно вступить в переговоры с русскими. Да поможет вам Бог.
После этих слов Шварценберга словно ветром сдуло с трибуны. Столь резво бросился он выполнять поручение парламента. Однако на этом страсти в рейхстаге не улеглись. Вскочивший со своего места депутат от Саксонии герр Клинцман потребовал лишить Макса Баденского места председателя, поскольку вся его деятельность в столь важный и судьбоносный для страны момент была направлена только на спасение дискредитирующей себя монархии, а не для спасения Германии.
