– Не может быть…
– Саня?
– Правая скула заметно теплее левой.
– Крош-ши гипсяру! – Покачивающийся полиглот вылил себе в горло ещё грамм триста, засучил рукава и полез на штурм.
Мне с трудом удалось его удержать, потому что калечить один раритет ради другого – недопустимо. На этом, если помните, ещё великий Генрих Шлиман погорел, безжалостно выкапывая и раскидывая все исторические слои ради поиска мифической Трои. Я вытащил белую голову Шаляпина из витрины и держал обеими руками, а поскуливающий Денисыч, словно акула, кружил вокруг, пытаясь присвоить себе мой трофей.
– Аря-ря-а!
– Это боевой клич моих сестёр.
– Я тоже так могу!
– Гипс нельзя ломать, это вандализм!
– Я тя умоляю, мы его уже фактически спёрли…
– Тем хуже, тогда это наглая кража с элементами вандализма!
– И чё?!
– На нём автограф самого Шаляпина!
– Подумаешь! Ты сам сказал, что таких ещё штук восемь есть. Государство не обеднеет, забирайте! В смысле раздолбайте!
Короче, мне пришлось отступать по коридорам, потом за дверь, оттуда пятиться спиной в кипарисовый сад, на территорию так называемой «сковородки», а там меня остановили суровые лапы двух ушлых доберманов. Понятно, мы уже дома.
Я обернулся к ангелочкам, их мама сидела за мраморным столом, на небесах – звёзды, вокруг нас – ночь, светят длинные факелы, а горбатый Сосо уносит последний поднос с остатками ужина.
– О, Милка нарисовалась, – знаток всех языков и всех вин без приглашения присоседился к сестре нашего директора. – Чё, мы с Саней справились! Ниточка-то, она вона где…
Он демонстративно постучал себя по голове, но Мила Эдуардовна даже бровью не повела.
– Александр?
– Во-первых, это всё-таки кража, – твёрдо заявил я, ставя шаляпинский бюст на стол. – Во-вторых, если всё действительно так, как кажется, то золотая струна Орфея здесь, с правой стороны, спрятана под скулой.
Девушка щёлкнула пальцами, и буквально через минуту два добермана доставили к нам сурового Германа. Выслушав поставленную задачу, наш крутой специалист по металлам и скульптуре мигом прогнал с себя сон, внимательно осмотрел гипсовую голову, ощупал её со всех сторон и убежал к себе за инструментами. Я впервые воочию видел, как нежно и деликатно его огромные руки способны выполнять самую филигранную работу.
Сначала он определил единственную, только ему видимую точку. Потом тонким сверлом сделал там крохотную дырочку, куда вставил иглу с крючком на конце. Несколько вращательных движений, испарина на лбу – и вот игла зацепилась за что-то. Крайне осторожно, почти не дыша, Земнов вытянул жёлтую петельку. Пять минут кропотливой работы – и вот на белой столешнице перед нами вытянулась тонкая метровая нить, сияющая, как чистое золото…
– Струна Орфея, – благоговейно прошептали все.
– На ночь она останется у меня, – Мила Эдуардовна загребла общую добычу, а её собаченьки напомнили всем, что с их мамой не спорят. – Герман, забирай голову к себе, и чтобы на рассвете гипс выглядел как абсолютно нетронутый. Мне его ещё в музей возвращать.
Великан молча кивнул.
– Денисыч, если ещё раз ты вот так подставишь Грина, я сама тебя отлуплю! Ты меня знаешь.
Тот демонстративно выпил большой бокал вина и храбро показал ей язык. Который сам же и прикусил, стоило двум псам сдвинуть в его сторону оранжевые брови.
– Александр, а вы идите отдыхать. Ни о чём не думайте, всё будет хорошо, я никому не позволю нарушать закон. И ещё…
– Да? – привстал я.
– Отличная работа. Напомните мне, я поцелую вас завтра.
…Когда она ушла, Герман и Диня посмотрели на меня с нескрываемым сочувствием:
– Кажется, ты серьёзно влип, бро…
– Ты что-то слышала об этой нити?
– Немного.
– Поделись.
– Особо нечем, милый. Разве что, если ты помнишь геноцид титанов, то именно из сплава огненных молний Зевса и золотых лучей Аполлона впоследствии были выкованы струны для Орфея.
– Это наводит на размышления.
– Вот именно. Их директор сказал, что больше не будет давать сдачи, а нанесёт удар первым.
– Ну, не нагнетай… Сколько молний понадобилось Зевсу? Не менее тысячи! А тут одна-единственная струна…
– Скольких титанов убивала одна молния? Бывало, под сотню душ! А сколько ты знаешь наших, прячущихся под землёй в бункерах и норах? Одной нити вполне хватит.
– Но это будет преступлением, так нельзя!
– Когда наши предки уничтожали деревни, города и цивилизации, ты так не говорил.
– Потому что первородны мы, а не люди! Значит, права на землю, воздух, воду, суд и жизнь принадлежат исключительно нам.
– Жутко интересно. Нет, мне есть что сказать, но, пожалуйста, продолжай.
– Мы должны поднять общественность, натравить на ЧВК «Херсонес» полицию, налоговую, ЖКХ, все свободные СМИ, организовать вбросы в социальных сетях, в конце концов, подбить волонтёров на мирную демонстрацию протеста и организованные пикеты! Сделать всё, чтоб им было не до нас.
– Трус.
– Кто, я?
– Ну не я же предлагаю всю эту чушь.
– Дорогая, не понимаю, ты что, на их стороне?
– Пока нет.
– В смысле «пока»?
– Не вижу ничего дурного в том, чтобы стать на сторону победителя.
– Все вы, женщины, одинаковы.
– Возможно, поэтому мы и сумели выжить…
…Я плохо спал в ту ночь. Что бы там ни говорила Мила Эдуардовна, как бы ни был вдохновлён Герман и какие бы тосты в мою честь ни произносил счастливый Денисыч, меня по-прежнему угнетал факт безответственности собственного поступка. Как ты ни верти, но кража экспоната из чужого музея – это категорически неправильно!
Тем более что речь шла о преднамеренном групповом преступлении: проникновение на охраняемую государством территорию, откровенный взлом замков, злостное отключение сигнализации, открытая нейтрализация охраны, использование агрессивных пород собак и…
Стоп, вот тут не надо. Пуськи и няшки ни в чём не виноваты, они служат верно, и все вопросы или претензии – к их хозяйке! Но давайте продолжим…
Кажется, на мысли о продолжении я в конце концов и уснул. Мне снилась Афродита, в смысле Светлана Гребнева. В ярком купальнике она выходила из «цветущего» моря в Анапе, выжимая на ходу длинные золотистые волосы, и улыбалась мне. Потом мы оба стояли на берегу, и я деликатно помогал ей вытащить зелёные лохмотья тины из-под всех лямочек и завязок. Мы оба смеялись, над головами сияло солнце, потом вдруг резко набежали тучи, мы куда-то спешили под дождём, но гром всё равно нагнал нас, трижды стукнув в дверь…
Пришлось вставать. Три тяжёлых, грохочущих удара, способных разбудить даже мёртвого, вполне себе характерны для нашего горбатого сторожа. Наверняка меня уже ждут в директорском кабинете. Что ж, решение было принято, другого выхода нет, и, как говорили греки: Vade fortiter, vade feliciter! [60]
– Пять минут! – громко проорал я, быстро доставая бумагу и авторучку. – Оденусь, умоюсь и выйду!
Сосо честно дождался за дверью и даже не ворчал. Жаль, что в последний раз, когда я выбирался в центр города, позабыл привезти ему тонкие охотничьи колбаски или мясные чипсы под пиво. Так-то он не пьёт, но сама закуска ему нравится. Помнится, он мне даже руку лизнул в благодарность. Странный человек. Хотя кто у нас тут нормален? Вопрос риторический, в ответе не нуждается, мы это уже не один раз обсуждали.
Шеф был в кабинете один. Меня он встретил молчаливым кивком, жестом предложив стул. Я так же молча положил перед ним на стол лист бумаги и остался стоять. Феоктист Эдуардович, беззвучно шевеля губами, прочёл моё заявление об увольнении по собственному желанию, скомкал его и отправил в урну, а мне указал на дверь. Типа вот и поговорили?
