Я потом эту графу вёл до конца войны.
И она меня спасла, я думаю, раза три.
- А приятный разговор, товарищ подполковник?
Астахов усмехнулся.
- А приятный вот какой. С первого июня при управлении создаются курсы.
- Какие курсы?
- По разминированию освобождённой местности, - обронил он. - Три недели, набор двести человек за поток. Первый поток - сапёры из войск. Второй - из местных, кого дадут облисполкомы.
Он поглядел на меня.
- Начальник курсов - майор Ярцев. Начальник учебной части - вы.
Я стоял.
- Товарищ подполковник, я старшина.
- Знаю, что старшина, - не смутился он. - Должность капитанская, и на неё вас никто не утвердит, поэтому вы пойдёте исполняющим обязанности.
Он застегнул планшет.
- И, между нами, вас через полгода отправят на курсы младших лейтенантов, потому что иначе это невозможно оформить.
Он пошёл к двери и обернулся.
- Ковалёв, вы, я гляжу, не радуетесь.
- Радуюсь, товарищ подполковник.
- Не врите, - покачал он головой. - У вас на лице написано, что вы про поля думаете.
Он был прав.
Я в ту минуту думал ровно об одном: что курсы на двести человек - это хорошо, а учебных полей на них нет и строить их придётся заново.
И что если строить, то не так, как мы строили в Карачеве и на Днепре.
Потому что там мы строили обрыв и осыпь.
А тут надо строить деревню.
***
Место под учебное село нам отвели в семи километрах от городка - заброшенный хутор, сожжённый ещё в сорок первом, от которого остались фундаменты, печные трубы и заросший бурьяном колодец.
Лучшего и придумать было нельзя.
Мы начали двадцатого мая и работали три недели, и всё это время я жил с ощущением, которое трудно объяснить.
Мы строили деревню, чтобы в ней убивали.
То есть строили погреб, в котором нельзя спускаться. Клали печь, которую нельзя топить. Ставили сруб над колодцем, за который нельзя браться.
И каждую из этих вещей делали заново и всерьёз, потому что учебное поле, сделанное кое-как, ничему не учит.
Печь клали двое суток.
Клал её боец из пополнения по фамилии Никонов - щуплый, лет тридцати, который на вопрос, умеет ли он что-нибудь по строительной части, ответил, что печник.
Я его спрашивал в тот день человек сорок и услышал «печник» один раз.
- Никонов, а вы где учились? - окликнул я.
- Дык у отца, - пожал он плечами. - Мы с ним по деревням ходили, с двенадцати лет.
- И много сложили за жизнь? - уточнил я.
Он подумал.
- Не считал, - признался он. - Штук триста, поди.
Он сложил нам печь за двое суток, и печь эта потом стояла три года и, по слухам, стоит до сих пор.
А когда клал, спросил меня один раз:
- Товарищ старшина, а в дымоход-то чего закладывать будем? - уточнил он.
- Учебное, - отозвался я. - Деревяшку.
- Ага, - поставил он кирпич. - Тогда я вам колено пошире сделаю, чтоб рукой доставать.
- Не надо шире, - не согласился я.
Он поднял голову.
- Дык не достанут же, - возразил он.
- Вот и правильно, что не достанут, - подтвердил я. - Пусть разбирают кладку. Как в Забродье.
Никонов помолчал.
- В Забродье, значит, разбирали? - переспросил он.
- Полпечи разобрали, - подтвердил я.
Он вернулся к работе.
- Тогда я вам её на глине сложу, - решил он через минуту. - Не на извести. Чтоб разбиралась и обратно складывалась.
Вот за это я его потом и оставил при курсах насовсем.
***
Прялку мы поставили на чердак единственной постройки, которую сложили целиком, - избы в два окна.
Ту самую, что привёз Верещак.
А в погребе мы сделали разбитую ступеньку.
Верхнюю, бетонную, со свежим сколом слева, - и я стоял и глядел, как Верещак её отбивает молотком, и меня от этого мутило.
Потому что я в тот момент делал ровно то, что делал Хальм.
Я стоял на месте человека, который в ноябре пришёл в чужую деревню, посмотрел на погреб и решил: разобью ступеньку, чтоб обходили.
И даже думал теми же словами.
Вечером я записал это в тетрадь и приписал внизу то, чего до этого не формулировал:
«Чтобы учить искать - надо уметь ставить.
Значит, между мной и им разница не в голове. Разница только в том, что он ставит, а я показываю, где искать.
И я не знаю, велика ли эта разница».
***
Первый поток пришёл девятого июня.
Двести человек: сто сорок сапёров из войск и шестьдесят присланных облисполкомами - председатели сельсоветов, бригадиры, четыре учительницы и один счетовод.
Гражданских я взял себе.
Сапёров вёл Ярцев по программе, а с этими шестьюдесятью я работал сам, и первые три дня у нас ничего не выходило.
Они боялись.
Не мин боялись - боялись меня, программы, обстановки и того, что их сюда прислали и с них будут спрашивать.
Сломалось это на четвёртый день, и сломала одна женщина.
Учительница из-под Дмитровска, лет пятидесяти, по фамилии Зотова - совпадение, от которого я вздрогнул, когда услышал.
Я вёл занятие в погребе, показывал разбитую ступеньку и объяснял, почему её разбили.
И она вдруг перебила.
- Товарищ старшина, а можно я скажу? - перебила она.
- Говорите, конечно.
- У меня в школе так же было.
Все обернулись.
- Как именно? - уточнил я.
- Ступенька, - пояснила она и поглядела на меня. - У нас крыльцо в школу, восемь ступенек. Третья была битая, мы её обходили с сентября.
Она помолчала.
- Я думала, её снарядом, - договорила она. - А оно, выходит, нарочно.
- И нашли что-нибудь? - уточнил я.
- Нашли, - подтвердила она. - В октябре. Сапёры приехали, сняли. Только мы к тому времени два месяца по этому крыльцу ходили, и дети ходили, сорок человек.
Она села.
И вот после этого те шестьдесят человек стали слушать иначе.
Потому что до того я им рассказывал про чужие деревни, а тут одна из них рассказала про свою.
Я это потом использовал во всех потоках.
***
С третьего дня занятий я перестал объяснять первым.
Я начинал так: у кого в селе была битая ступенька, странно сложенные дрова или доска поперёк тропки?
И всегда находилось трое или четверо.
Первый поток мы выпустили тридцатого июня.
Из двухсот человек аттестовали сто восемьдесят четыре. Шестнадцать не сдали - из них четверо гражданских и двенадцать сапёров, и вот это соотношение меня тогда сильно удивило.
Гражданские сдавали лучше военных.
Я долго не мог понять почему, а потом сообразил: сапёр приезжал с опытом и с уверенностью, что его тут ничему не научат. А председатель сельсовета приезжал, зная, что ничего не умеет.
И слушал.
Про это я потом написал отдельную записку, из которой в программу вошёл один абзац: сапёров, прослуживших более полугода, ставить в отдельные группы и начинать с разбора их собственных ошибок.
Иначе они первые три дня спят с открытыми глазами.
***
Второй поток пришёл третьего июля.
К тому времени фронт ушёл далеко на запад - началась та самая операция, про которую мы в управлении узнавали по сводкам и по количеству бумаги, которую переставали давать.
А в середине июля пришло письмо от Ткаченко.
Второе за весь год, и опять на четвертушке.
«Товарищ старшина, здравствуйте.
Сообщаю что бригада наша с 24 июня в наступлении. Идём хорошо.
Сообщаю что поле наше на левом берегу пришлось бросить, потому что снялись. Журнал я забрал с собой, он у меня в вещмешке.
Всего через поле за время работы прошло 1847 человек. Цифру подвёл, как Вы велели.
Кузьмин погиб 11 июля под Барановичами.
Ткаченко».
Тысяча восемьсот сорок семь человек.
Я сидел с этой четвертушкой в руках и считал.
Считал не людей - считал то, чего посчитать нельзя: сколько из этих тысячи восьмисот в сорок четвёртом году не сели на пятки на глиняной осыпи.
Цифры такой не существует.
Её невозможно получить, потому что никто не ведёт учёт того, что не случилось.
