В конце концов, сегодня он спас мне жизнь, а может, и что большее. Если бы Шмалько удалось привести в исполнение свой коварный план, то даже мои родители до смерти ходили бы с клеймом, что это их сын сжёг музей Грина! Это же несмываемый позор для всей семьи на веки вечные. А меня никогда не вдохновляла слава Герострата…
От сестрёнок пришла очередная порция писем-требований-нытья-просьб-угроз:
«Аря-ря! Сдавайся, мы всё равно едем, так мама сказала!»
«Ну, то есть летом и все вместе…»
«Родители снимут номер в отеле, а мы будем жить у тебя!»
«Даже не спорь! У тебя интереснее, там этот, который пьяный…»
«Смешной такой… Ну, подскажи, чё?»
«Папа хочет с ним познакомиться. А мама – с твоей Светкой».
«Хочешь секрет? Она её заранее не любит».
«Мы тебе все тайны раскроем. А ты нам что взамен?»
«Давай уговор: мы – за тебя, ты – за нас!»
«А когда папа с мамой съедут, мы останемся. Можно, можно, можно, правда же?!»
Пришлось обстоятельно и внятно объясняться по всем моментам и каждому пункту. Разумеется, вешать себе на шею двух несовершеннолетних школьниц я не собирался даже близко. Все эти фантастические прожекты пусть остаются на уровне тех же эсэмэсок, без малейшей надежды хоть когда-нибудь претвориться в жизнь.
Ну сами подумайте: на каких законных основаниях я могу принять под опеку двух мелких сестриц? Только если их родители трагически погибли или же стали недееспособны. Вот прямо сейчас лично меня не устраивает ни та ни другая линия развития событий. Пусть всё остаётся как есть! Мои папа и мама живы, здоровы, и обе сестры-близняшки под их родительским присмотром! А до их возможного приезда мне надо гарантированно разобраться с тем, что у нас тут происходит…
– Вот видишь…
– Что вижу?
– Что он совсем не крут, этот твой искусствовед из морской пехоты. Понадобилось всего четверо молодцов, и вот он уже на коленях умоляет о пощаде!
– Дорогой, ты в порядке?
– Я-то – да! А вот ты почему-то не видишь очевидного! Твой хвалёный Грин просто пустышка, раздутый мыльный пузырь! Да, он каким-то чудом побил нашего ренегата Евгения, щупленького мальчика, ни разу не занимавшегося спортом, отдавшего всего себя науке, – и в чём тут честь? Здоровый хвастун в чёрном берете против фактически беззащитного ребёнка… Тьфу!
– У тебя ничего не болит? Как голова? Помаши мне рукой, улыбнись своей половиной.
– У меня нет инсульта, милая! Я в норме, и я доволен ребятами, они так славно отходили этого наглеца из «Херсонеса»! Уверен, что теперь он будет работать только на лекарства, если вообще поднимется с больничной койки!
– Погоди, ты что, не досмотрел до конца?
– Его конца? О да! Уверен, что его конец близок! Из этой четвёрки студентов училища культуры двое вообще не умеют драться, один боялся за пальцы – он дирижёр, – а четвёртому хватило лишь грозного взгляда, чтобы твой могучий Санечка Грин начал молить о пощаде-е…
– Пожалуй, я вызову врача.
– Как он ныл, как пресмыкался, как плакал, чтоб его не били… Дешёвка! Ты поняла, твой любимчик – дешёвый шут! Он никого не способен победить, ему просто везло, он не встречал достойного противника, всё, что можно, за него исполняли другие-е!
– Тебе нужно успокоиться…
– Сама успокойся, дура! Влюбилась в этого Грина! Можно подумать, более достойного человечишки не нашлось на всём полуострове! Я ненавижу его! Будь он проклят! Я сам приду плеваться на его могилу!
– Вот смесь вина и валерьянки, выпей, пожалуйста.
– Ничего я не буду пить из твоей руки! А, ты хочешь отравить меня, верно? А потом сбежать к своему любовничку в «Херсонес»! И давно вы вместе? Сколько времени ты отдаёшься ему, когда моя половина спит? Почему я не могу убить вас обоих, почему-у?!
– Что ж, ты не оставляешь мне выбора.
– Не понял, зачем нам сковородка?
– Спи уже…
…На ужин мне пришлось идти одному, поскольку Диня категорически отказывался просыпаться. Настолько категорически, что дважды послал меня древнеегипетским матом, пинаясь ногами. Тянуть его с кровати не было смысла: в конце концов, его топливо – не еда, а питьё. Причём вполне себе конкретное, если вы меня поняли.
Когда я вышел в сад, то за столом ещё никого не было, а хромой Сосо только-только начинал расставлять тарелки. Попытки ему помочь он воспринимал исключительно по-японски, то есть как прямое посягательство на его работу. После пары попыток, закончившихся недовольным рычанием и оскалом зубов, я перестал лезть в это дело. Нет проблем, не хочет – не надо, не буду.
У меня было примерно с полчаса свободного времени, которое я успешно потратил на рисование. Не то чтобы там создавал какие-то сложные композиции, скорее, это можно было называть бытовыми зарисовками. В конце концов, я рисую для себя, в союз художников не подрываюсь, там иные критерии, а мне достаточно фиксации того, что я видел своими глазами и чему был свидетель.
Да, можно всё снимать на фотоаппарат или сотовый, как, кстати, вышеупомянутые японцы и делают, но рисование – это совсем другое. Рука, мозг и творческое восприятие реальности у человека рисующего абсолютно отлично от фотографического взгляда.
И нет, я вовсе не хочу принижать их труд, просто лично для меня один рисунок Пикассо дороже, чем целый альбом фотографий пражского гения Яна Саудека. Причём я сознательно указал того мастера фото, который мне самому очень и очень нравится.
Пусть даже он сложен в восприятии, не скрепен, бездуховен, противоречив, балансирует на грани махровой пошлости и чистого искусства, но он шикарен. Просто признаём это. И Пикассо гений, и Нестеров, и Матисс, и Серов, и Модильяни, и Коровин, и Дали, а в ряде моментов даже всеми ругаемый Малевич с «Чёрным квадратом»! Его прогрессивные идеи в производственной одежде, в цветовом восприятии профессий, в дизайне быта беззастенчиво используются всем миром до сих пор. Помните оранжевые жилеты работников дороги? Так вот это заслуга того самого Казимира Малевича.
Поэтому, когда какой-нибудь левый уродец в Сети вопрошает, какое право я имею судить, – так только то, что мне дало ОБРАЗОВАНИЕ, а всё остальное – чистой воды вкусовщина, уж простите! Или не прощайте, мне оно без разницы. Если кто-то в упор не хочет видеть богатств окружающего его мира, вряд ли я в этом виноват…
– Как прошёл день, дорогой друг? – в саду появился замотанный Герман. – Вижу, что ты, счастливчик, побывал в битвах, в то время как мне пришлось корпеть над бумажной работой…
Я едва-едва успел более-менее детально рассказать ему о нашем походе и авантюре с капитанской фуражкой великого писателя, как к общему столу вышла Светлана Гребнева:
– О, боги! Да вы весь в синяках! Кто это сделал? Просто ткните пальцем, и я сама вырву ему кадык, переломаю все кости, выколю глаза, отрежу детородные органы, а тело сожгу на медленном огне, наслаждаясь его криками и капающими в костёр слезами…
Обычно такая кровожадность ей не свойственна, но увы, каждый раз я узнаю нашу прекрасную Афродиту Таврическую с иной стороны. И как ни странно, меня это скорее восхищает, чем пугает. Нет, если совсем честно, то и пугает, конечно, тоже. Мне даже кажется понятным, почему она до сих пор не замужем, или я сам себя накручиваю?
– Мне повторить свой вопрос для тупых или задумчивых?
Короче, как вы уже все поняли, я ещё раз со всеми деталями и уточняющими моментами был вынужден пересказать историю похода в эксклюзивный музей Грина в центре Феодосии. Не то чтобы так уж сложно, скорее нудно и уже немножечко лень. Но с Гребневой не поспоришь, она таких вещей на дух не прощает.
– Диня спит, просил передать, чтобы начинали без него.
– Крымский ужин без вина? – сморщила носик Светлана. – Иосиф был бы в шоке…
– Он предпочитал курение, – рассудительно напомнил Герман. – Приступим же к трапезе, которую нам даровали боги за те же деньги, что мы им заработали!
