И тут ещё надо признать, что Арсен хотя бы был со всеми нами знаком, так что с ним по-любому можно было договориться и вовсе без денег. Ну, в смысле в долг, под расчёт с начальством…
Думаю, в «Херсонес» мы вернулись часам к трём ночи. Может, чуть позже. На часы я не смотрел. Никто не хотел спать, наоборот, даже не заходя в свои комнаты, мы в дружном порыве расселись за прохладным мраморным столом, Диня выставил вино, а зевающий Сосо, ворча, вынес бокалы, холодное отварное мясо, белый хлеб, чёрные маслины и блюдо переспелых слив.
Первый тост был вообще без слов. Просто за то, что мы все живы, все вернулись и, самое главное, выяснили личность того, кто продал струну. Хотя, наверное, правильнее будет говорить: «той, что продала…»? После первого бокала, который традиционно никто не закусывал, потихоньку, не спеша, крайне деликатно мы начали разговаривать.
Какие у кого планы? Как мне золотая струна в руке? Что и кто или кто и что намерен делать завтра? У каждого ещё оставались якобы недописанные отчёты, незаконченные доклады, нераспечатанная почта и нереализованные планы. Хотя по большому счёту всех нас волновал один лишь вопрос, касаться которого мы почему-то не хотели: кто осмелится утром доложить шефу, что в исчезновении золотой струны Орфея виновата его любимая сестра?
Герман считал, что доложить должна Гребнева. Она с директором в некотором родстве, её он не уволит по-любому. В свою очередь Светлана была уверена, что говорить с начальством о таких вещах на трезвую голову не стоит. А вот пьяненький Денисыч что бы ни ляпнул – с него как с гуся вода. Но наш полиглот вовремя припомнил, как пару раз Феоктист Эдуардович пребывал в состоянии бешеного гнева, и тогда только физическая мощь Земнова была способна удержать бушующее начальство!
Короче, в конце концов взгляды трёх сотрудников вдруг начали сходиться на мне. Ну вот, начинается…
– Что с тобой, милый?
– Ничего.
– Я же вижу, что тебе плохо.
– Ерунда, я просто нахожусь в состоянии лёгкой депрессии с небольшим уклоном в массовое самоубийство.
– Какое «массовое», нас с тобой всего двое в одном теле?
– Почему сразу нет?! Я хотел бы взорвать весь этот город, уничтожив его навеки, если бы только была гарантия, что моя смерть не будет напрасной…
– Очень интересно. И в чём же, так сказать, коэффициент полезного действия твоего апокалипсиса?
– В общем пожаре сгорит твой любимчик Грин.
– Ну, во-первых, сгорю я сама, поскольку мы едины. Во-вторых, с чего ты взял, что этот навязчивый специалист по истории искусств мой любимчик? И в-третьих, а не поздно ли ты вообще спохватился меня ревновать, милый?!
– Начну с конца.
– Тебе так привычнее – всё начинать с конца.
– Не перебивай, пожалуйста.
– Всё, всё, молчу…
– В-третьих, я всегда тебя ревновал, но не каждый же раз это показывать? Во-вторых, когда Грин безжалостно избивал невинных слуг Её Величества Пожирательницы Теней, твоя половина рта улыбалась. И во-первых, я ищу способ как-то сохранить твою жизнь, потому что всё ещё на что-то надеюсь…
– На помощь психолога?
– На возрождение твоих чувств!
– О-оу, кто бы знал, как мне иногда хочется тебе врезать…
– Разве ты не радовалась очередной победе проклятого Грина? Я видел это… я знаю, твои слова о любви ничего не стоят, ты думаешь о нём, когда ласкаешь меня! Ты…
– Мне всё-таки придётся врезать!
– Ха, думаешь, твоя пощёчина заставит меня замолчать?
– Дорогой, я умею бить и в другое место…
– Упс… ой, мамочки-и, туда же нельзя-я! Как больно-то…
– А главное, как действенно, да?
– Да…
– И ты уже больше не ревнуешь?
– Нет…
…Не уверен, что в ту ночь мы вообще спали. То есть, кажется, я только-только не раздеваясь рухнул в кровать на рассвете, как был тут же поднят вновь, едва коснувшись головой подушки. Меня разбудил Денисыч, покачивающийся, как одуванчик на ветру, а в дверях уже стояли Герман и Светлана.
– П-подъем, бро! Шеф тя ждёт с докл-длк-доклад…дм! Какое длин-ное, плоха выг-варима-ае слово, да? Ну пшли уже!
– У меня есть две минуты на умыться?
– Нет, – отрицательно помотали головами все трое.
Короче, как они меня подняли, так и потащили в кабинет директора. Не очень помню, о чём там мы вчера договорились в саду, но походу расписывать наш ночной визит к госпоже Аванесян придётся именно мне. Причём если я прекрасно помню, как с шутками, прибаутками, смехом мы шли по коридору, то вот куда они все резко исчезли, когда я вошёл к шефу, – непонятно…
– Грин? Заходите! У вас ко мне дело? Я весь внимание…
Феоктист Эдуардович сидел за столом, копошась в каких-то сметах, а напротив него как ни в чём не бывало расположилась его сестра. На этот раз она, что удивительно, была одета в длинное белое платье, украшенное по подолу вышитыми голубыми цветами. Выражение лица – самое смиренное и кроткое, как у Золушки.
Кстати, а вот верных доберманов рядом с ней не было. Склонен предполагать, что они наказаны за вчерашнее. То есть за то, что им было приказано меня «кусь!», а они, наоборот, «лизь!».
– Грин, я вас слушаю. Если дело важное, то можно без гекзаметра.
– Я насчёт… – мне с трудом удалось сглотнуть, – той струны Орфея, что была украдена…
– Ах, это? Я в курсе, она находится у Гекаты. Мила мне всё рассказала.
– В смысле?
– Не понимаю вас, – директор впервые оторвался от бумаг и уставился на меня сквозь тёмные очки. – Мила выяснила, что струну украла Геката. Той удалось проникнуть на нашу территорию, спустившись по лестнице лунного луча. Наслав на Германа Земнова крепчайший сон, она обыскала его комнату и по золотому свечению обнаружила дар Орфея. После чего дважды пыталась её продать, но сейчас мы ведём переговоры о возвращении струны в наш музей. Кстати, сообщите это остальным сотрудникам, они будут рады.
– Минуточку, – меня вдруг начало клинить от столь бессовестного вранья. – Что за ерунда с лунной лестницей? Герман воевал, он очень чутко спит, а когда оставляет раритеты у себя на ночь, то и вовсе глаз не смыкает!
– О чём вы?
– О том, что ваша сестра не рассказала вам, как именно она украла струну для Гекаты!
– Мила? – Феоктист Эдуардович ошеломлённо обернулся в её сторону.
Она даже бровью не повела. Просто пожала плечиками и, скосив на меня глаза, залихватски щёлкнула себя пальцами по горлу слева. Весьма характерный жест, если вы понимаете, о чём речь. Шеф, например, понял сразу:
– Вы пили вчера вечером? Чего я спрашиваю, конечно да. А позавчера? Та-ак…
– Мы в Крыму, здесь все пьют вино.
– Не надо читать мне мои же проповеди, Грин! – директор нашего «Херсонеса» театрально всплеснул руками. – Мила, сестричка, прости, я давно должен был это прекратить. Ты была совершенно права: ежедневные возлияния во славу музея или нового поступления, победы в конкурентной борьбе, возвращения того, что считалось утерянным, дня памяти старика Гомера, первого издания «Илиады» в Советском Союзе, плохого настроения, хороших новостей и все прочие, несомненно важные поводы для пьянки, будут пресекаться жёстко и бескомпромиссно, вплоть до лишения премий!
– Мы два дня, вернее две ночи, ходили в дом Гекаты и…
– Вы путаетесь даже в самых простых словах! Александр, я попрошу вас выйти, – Феоктист Эдуардович немножечко привстал из-за стола, указывая мне пальцем на дверь. – И я бы категорически рекомендовал вам извиниться перед моей сестрой за всё, что вы тут нагородили. Как проспитесь и протрезвеете, разумеется…
Чего мне стоило не хлопнуть дверью на выходе, кто бы знал?! Мудрые греки говорили в подобных случаях: Amicus Plato, sed magis amica veritas! [70], но почему-то именно сейчас это не особенно утешало. Хотя, конечно, сразу становилось понятным, почему наши ребята выставили размахивать героическим знаменем революции именно меня, а не пошли доказывать свою правоту всем коллективом. Ясно же, что подобные разборки уже имели место быть и кончились не в пользу рядовых сотрудников.
