Я поднял с тротуара упавший гривенник, дошел до телефонной будки и набрал номер. Ответили почти сразу, будто на том конце провода ждали звонка.
– Слушаю, – голос в трубке, вестимо дело, попробуй, разбери. Иной раз не понять даже, мужчина или женщина. Да и слышал я вчера парторга этого всего ничего.
– Мне бы товарища Мишина, – огласил я причину звонка.
– У аппарата, – ответил тот же голос.
– Вчера на Казанском вокзале встречались, Соловьев моя фамилия.
– Ой, хорошо как, что вы позвонили, товарищ старший лейтенант! – Даже сквозь все искажения было слышно, что собеседник мой рад донельзя. – Вы к нам сможете подойти? Когда? Мы сразу организуем встречу с трудовым коллективом!
Я вспомнил бойких девчат, закруживших меня вчера, и невольно улыбнулся. Хорошие у них там работницы.
– Да вот давайте прямо сейчас и подъеду, – сказал я. – Времени у меня немного, уезжать пора. Как к вам с Арбата добраться?
– А вы где там на Арбате? – спросил Мишин. – Мы за вами машину сейчас пришлем, пятнадцать минут, не больше!
– Угол Арбата и… – я выглянул из будки и посмотрел на табличку, – Спасопесковского переулка.
– Стойте там, высылаем машину! – Мишин повесил трубку.
Ну, предположим, прошло не пятнадцать минут, а чуть не полчаса. Я за это время даже научился произносить быстро название этого переулка. Это же ужас какой-то, дорогие друзья: центр столицы, правительственная трасса, а названия будто из конкурса «хрен произнесешь».
Прислали за мной «эмку», которая, судя по внешнему виду, последние лет сто гоняла без остановок по жуткому бездорожью. Видать, основной парк машин уже перекочевал в войска, а заводчане ездили на том, от чего даже неприхотливые армейцы отказались. Но кто как не военный понимает, что плохо ехать все равно в сто раз лучше, чем хорошо идти. Минут пятнадцать – и на месте.
Мишин, тот самый парторг (я очень удивился его скромному виду – такой заводище, а главный партиец ходит в стареньком костюмчике с неумело обштопанными обшлагами), организовал встречу с коллективом быстро: в одном цеху как раз приближался обеденный перерыв, вот меня в него и втиснули. Понятное дело, людям пожевать что-то надо, не голодными же у станка торчать? Так что я коротенько рассказал про наше мужество и героизм, вспомнил, конечно, всех ребят, что полегли рядом со мной. Слушали молча, никто не бухтел, что перерыв украли. Заметил, что в цеху очень много пожилых рабочих, женщин и подростков. Мужиков молодых почти и нет. А ведь на таких производствах броня крепкая, просто так не берут. Спросил об этом у парторга, когда по концу встречи он меня на выход провожал. Оказалось, очень многие просто выехали с частью производства в эвакуацию, там работу налаживают. Вот такие пироги, ребята. Хреначат тут не за страх. И бабы, и пацаны пятнадцатилетние, и деды, которых с заслуженного отдыха выдернули – все пашут, никто слова не говорит.
* * *
А вот у Веры меня ждал совсем не тот прием, на который рассчитывает муж, примчавшийся с фронта, получивший орден, и вообще, хороший и красивый (местами) парень. Жена посмотрела на меня так, будто я самолично украл лучшие годы ее жизни, а она об этом только что узнала. Короче, семейный скандал. Даже не спросила, каким это макаром я утром попрощался, а потом вернулся.
Поначалу я не разобрался, завалился к ней в комнату, говорю, мол, давай, корми мужа, а то он до утра свободен, хотя для этого весь день и летал по столице и ее окрестностям. После завода я ведь опять в Генштаб, связался с Киевом, меня послали на аэродром в Кубинке. Пока туда добрался, там нужный самолет нашел, узнал у ребят, что в самом лучшем случае вылет утром. Но вместо предложенного богатырского сна в казарме я отпросился в Москву. И что я вижу? Жена мечет на меня взгляды такого накала, что впору за целостность одежки начать переживать: того и гляди дырку прожжет. Возможно, что и насквозь.
– Так, Вера Андреевна, а ну рассказывай, в чем моя вина, – сказал я, садясь на старенькую табуретку. – А то я теряюсь в догадках. Времени мало, так что давай его экономить. Ты говоришь, почему сердишься, я говорю, в чем ты неправа, и мы живем дальше в мире и любви.
– Ты… ты, Петя, – грудь моей красавицы под домашним халатиком так заходила от возмущения, что я чуть не облизнулся, – не сказал мне ничего… про квартиру! – выпалила она.
– Не пойму причины беспокойства. – Что-то я резковато с этой табуретки встал, сильно жалобно она скрипнула. А может, она историческая, и именно с этого предмета мебели барыня в промежутках между написанием стихов лампочки закручивала? – Не сказал вчера, сказал бы сегодня, тем более что вчера еще толком ничего и непонятно было.
– Что ты хоть понимаешь, Соловьев? – говорит Вера, а я тем временем подбираюсь потихонечку к ней. – Ко мне на работу приезжал целый капитан госбезопасности! Да я три раза чуть не описалась, пока до кабинета дошла!
– И что же сказал этот самый капитан? – спросил я, захватывая свою жену в крепкие объятия.
– Он из хозуправления. – Вера поняла, что сопротивление бессмысленно, и решила сдаться на милость победителя, обнимая меня. – Заместитель начальника, я записала, чтобы не забыть… Да пусти же, Петя, мне посмотреть надо! – Она полезла в сумочку, достала блокнотик и прочитала: – Смирнов Павел Петрович. Сказал, завтра поедем квартиру смотреть! Отдельную, Петя! Ты со мной?
– Какое там? Ты же знаешь, я человек подневольный. И так чудом, можно сказать, день выцарапал. Сама поедешь и посмотришь. – Тут я включил голос опытного специалиста по новым московским квартирам: – Последний этаж не бери, на первый тоже не соглашайся. Комнат… три, пожалуй, хватит. Или четыре возьмем?
– Ох, Петя, балабол же ты! Какую дадут, такую и возьмем. Перебирать он еще вздумал…
И меня наконец-то наградили поцелуем.
– Ой, слушай, мне же теперь надо сбегать Люсю предупредить, что я ее на концерт не беру! Мне же билеты дали!
– Что за концерт? – спросил я в недоумении. – Даже не думал ни о чем таком.
– Ну ты даешь! – удивилась Вера. – Вся Москва афишами заклеена, билетов не достать! Один ты, наверное, и не слышал ничего! Значит, скоро сам все увидишь!
Глава 14
Невысокая девушка с длинной косой, перекинутой на грудь, стояла на сцене в простом зеленом платье с единственной маленькой брошкой прямо под кружевным воротничком.
– А сейчас перед вами выступит артист Госконцерта… – Она сделала паузу, набрала побольше воздуха и, восторгаясь не меньше собравшихся зрителей, продолжила: – Вольф!.. Григорьевич!.. Мессинг!
Тут, понятное дело, все повскакивали с мест, давай аплодировать. Мужик, сидевший рядом со мной, чуть ладоши не отбил. Еще никто не вышел, а у него уже и челюсть отвисла. Короче, полный успех до начала представления.
Свет от прожекторов сошелся на середине, и на сцену вышел худощавый, я бы сказал тощий, еврей. Лет сорока, наверное. Темно-синий бостоновый костюм даже висел на нем немного. И ворот рубахи был чуть великоват, отчего его тонкая шея казалась чуточку птичьей. На голове копна курчавых волос, такие, знаете, в барашек, ровными поперечными рядами. Улыбнулся скупо, поклонился. Молча подождал, пока народ нахлопается уже. И при этом все так же улыбался одними уголками рта.
Я почему так подробно про него рассказываю? Так мы с Верой сидели на втором ряду у прохода, все от нас буквально в нескольких шагах происходило! Все видели, ничего не пропустили! Знатные билеты моей жене достались! Или это ей за меня дали? Кто ж его знает, я не спрашивал.
Слухи про этого Мессинга после войны ходили самые невероятные: и личным врагом Гитлера он был, и Сталин к нему советоваться чуть не через день ездил, и в банке по трамвайному билету сто тысяч смог получить. Ну, про гипноз и чтение мыслей – это только ленивый не рассказывал. Думаю, что большинство этих слухов – брехня, и артист их сам запускал в народ, для популярности. Хотя самолет он за свои купил. Дружок мой году в сорок четвертом видел Як-7 с надписью «Подарок от советского патриота В. Мессинга Герою Советского Союза Ковалеву». Не жлобился, значит, по подушкам добро не ныкал.
