А про чтение мыслей мне на зоне рассказывали и показывали. Практика нужна огромная, и тренироваться надо постоянно, а так – ничего особенного. Артист чувствует мельчайшие движения рук подопытных. Плюс обладает редкостной наблюдательностью. Есть и помощники в зале, куда уж без них.
В начале представления Мессинг попросил всех сцепить ладони в замок, а потом сказал, что разнять их никто не сможет. Добрая половина зала показывала склеенные руки над головой. Потом он набрал человек по пять мужчин и женщин из тех, кто его послушался, и начал над ними потешаться. То одну дамочку заставил поверить, что ей пять лет, и она читала стихи про зайчика детским голосом, то мужика между стульями как деревянного укладывал.
Народ, вестимо дело, держался за животики. Одному гражданину на сцене, который хотел бросить курить, он сказал, что тот никогда не курил и ему от папирос плохо. А потом разбудил и предложил затянуться. Тот достал из кармана пачку «Казбека», зажег спичку… и убежал за сцену, весь зеленый.
Ну а после он этим, над которыми потешался, сказал, что тут наводнение и пора спасаться. Они и ботинки снимали, и на стулья залезали, а одна дамочка хотела взобраться наверх по занавесу, так ее еле сняли, до того она прыткая оказалась.
Отпустив разбуженных зрителей, которые долго не могли понять, зачем они залезли на стулья и с какой радости все натурально над ними ржут, Мессинг объявил, что сейчас он продемонстрирует силу мысли и всякое такое прочее. Он спустился в зал и пошел вдоль прохода, выбирая себе того, кто поможет ему. Подошел к женщине с пятого ряда. Она следила за залом, пока артист отвернулся, и заметила, где сидит зритель, который написал записку и спрятал в карман. Мужчину с запиской артист нашел, просто взяв эту дамочку за руку. Известное дело, все опять начали хлопать, а я, дурень, возьми и скажи Вере, что это все фокусы. И надо же такому случиться, что этот самый Мессинг все услышал.
Видать, это дело ему не сильно понравилось, но виду он не подал и подошел к нам с широкой хитроватой улыбкой.
– Хочу доказать вам, товарищ старший лейтенант, – говорит этот Вольф Григорьевич, да с пафосом, аж руки вверх поднял, – что никаких фокусов я не показываю, а все это просто еще недоступно науке.
– Никаких трудностей, товарищ артист, – говорю я, поднимаясь со своего места, – готов помочь в демонстрации силы, пока еще недоступной науке.
Поставил он меня лицом к залу: давай, мол, старлей, запоминай, где записочку спрячут. Ну я и стою, отсвечиваю туповатой улыбочкой. Показал пальцем на женщину ряду примерно в двенадцатом, она что-то быстро написала в блокнотике и спрятала в сумочку. Ну, и скомандовал Мессингу: давай, готов.
Артист повернулся, взял меня за руку и говорит: мол, вы, дорогой товарищ, молчите, а я сам дальше. А я про женщину в синем и думать перестал, а ворочу рожу от мужика в десятом ряду, приметного такого, с шикарной лысиной. Он еще то и дело ее платком протирал. И знаете, купился Мессинг на мою хитрость, вывел меня прямо к этому самому мужичку и говорит:
– У вас записочка в левом кармане.
А тот только глазами хлопает, ведь ничего он не писал. Тут в зале раздались смешки, другие загудели недоуменно. Мессинг народ сразу успокаивать начал: говорит, растерялся немного от такой награды рядом с собой, не каждый день с Героем Союза под ручку прохаживаешься. А у самого глазки не на месте, думает, что дальше делать. Тут я понял, что портить человеку его работу не стоит. Наклонился к нему немного и говорю тихонечко:
– Не тушуйтесь, сейчас выведу на записку.
Ну, он мне долго руку жал, благодарил, даже после концерта к себе за кулисы пригласил. А мы что, люди не гордые, сходили, по бокалу винца выпили за победу, Мессинг парочку баек рассказал, я тоже развеселил всех, изобразив Ильяза и полковника Епишина.
Вольф Григорьевич оказался хорошим мужиком, простым и компанейским. Я покаялся в том, что чуть не загубил ему представление. Неожиданно он заинтересовался тем, откуда я все это знаю: мол, метода малоизвестная. Я отговорился знакомством с бродячим артистом, но чувствую, не поверил он мне. Вера в это время разговорилась с ассистенткой Мессинга, той самой девушкой с косой, которую звали Лидой. А мы, соответственно, сидели поодаль и тихо беседовали о своем.
– А вы, Петр Николаевич, не так просты, как хотите показаться. – В его голосе стал явно слышен польско-еврейский акцент, до этого совсем не заметный. – Что-то в вас есть такое… непонятное, потустороннее. Я ведь предсказывал будущее… раньше… Но потом понял, что это очень опасно. Хотите, я про вас все узнаю?
Я аж поперхнулся вином от неожиданности. Не хватало мне только разоблачений от артиста. Кто его знает, а вдруг он и вправду умеет что-то такое таинственное и непонятное?
– Вот этого, – говорю я с самой серьезной физиономией, какую только смог изобразить, – делать не надо. Слишком там, в моем прошлом, много такого, что считается военной тайной. Оно вам надо? Я ведь вынужден буду по команде доложить, что это случилось, вас начнут на Лубянку таскать. Ничего приятного, поверьте.
Возможная встреча с НКВД Мессинга напугала. Он помотал головой: мол, и в мыслях не было без разрешения, да в прошлое…
– Лучше про гнущуюся ложку расскажите. – Я быстро поменял тему разговора.
– Ладно, только, пожалуйста, никому ни слова. – Вольф облегченно вздохнул.
– Могила, – улыбнулся я. – Ни звука даже.
– Фокус этот очень простой. – Вольф Григорьевич повернулся к ассистентке и попросил: – Лида, подайте ложку, она там возле вас где-то.
Девушка принесла, и Мессинг дал мне ложку, обычную с виду.
– Не вижу никаких хитрых прилад, она целая, не надпилена, ничего. И руками не гнется, – попробовал я.
– Подержите в зажатом кулаке, – сказала Лида, а Мессинг кивнул, соглашаясь.
И правда, через минуту примерно черенок согнулся у меня в руке сам по себе.
– Это мне физики подарили, – объяснил Вольф Григорьевич. – Какой-то специальный сплав с памятью на форму. Хоть немного согреешь в руке, и она становится такой, как и была, хоть ты ее в узел завязывай перед этим.
Короче, неожиданно этот вечер закончился. Жаль, фотоаппарата не было, карточку на память сделать я бы не отказался.
* * *
Утром я проснулся не от будильника, а от шума дождя. На улице едва начало сереть, но было понятно, что это надолго, слишком уж занудно по подоконнику стучало. Я вздохнул, сел на табуретку и подтащил поближе одежду.
– Ты куда собрался, рано же еще, – пробормотала полусонным голосом Вера. – Будильник не звонил даже. Давай хоть покормлю на дорожку.
– Похоже, поездка откладывается. – Я кивнул на окно. – Дождь зарядил, погода нелетная. Я схожу, попробую дозвониться до ребят, узнаю, сколько у нас еще времени.
А на улице вообще был собачий холод. Северный ветер, дождь со снегом, будто уже ноябрь заканчивается, а не сентябрь. Пока добрался до телефона, пока дозвонился через коммутатор, руки уже задубели. Плащ-палатка грела слабенько.
Домой я пришел слегка посиневший. Хотелось залезть в горячую ванную и при этом еще и укрыться теплым одеялом. Вера, будто почувствовав, что я сейчас вернусь, как раз закончила накрывать на стол. Ничего особенного, на ужин в «Метрополе» не тянуло, конечно, но горячее. Да еще и приготовленное любимой женой.
Я помыл руки (даже холодная вода согрела их) и сел за стол. Моя ненаглядная пододвинула мне тарелку.
– Ешь давай. Извини, без разносолов. – И торжественным голосом добавила, тоже, наверное, вспоминая пышные красоты ресторана: – Яичница из куриных яиц с колбасой докторской!
– А соус какой подадите? – засмеялся я.
– Горчичный, – улыбнулась Вера. – И хлеб серый.
– Спасибо, Верочка, – только и успел сказать я перед тем, как начал поглощать пищу.
– Что на аэродроме? – спросила она, глядя, как я ем. Очень мне нравится, когда жена сидит вот так и смотрит на меня, сложив руки.
– А что делать, ждем. Сказали, по прогнозу раньше трех дня не выберемся. Созвонюсь с ними часа в два, узнаю.
