Похоже, и за двадцать тысяч никто не захотел вступать в спор с самим Марино Марини.
Неужели, победа?.. Наконец-то?..
– Я согласен! – раздался вдруг голос. – Дайте пройти.
Глава 15
Люди расступились, пропуская вперёд того, кто вызвался состязаться с Марино. И это был маэстро Бартеломо Фурбакьоне, хозяин остерии «Манджони». Теоретически – уже не существовавшей остерии.
Его встретили презрительным улюлюканьем, а маэстро Зино полез с кулаками. Его оттащили, но он крикнул синьору Фу:
– Не дури, Бартеломо! Ты проиграл! Всё честно!
– Нечестно! – огрызнулся хозяин «Манджони». – Я утверждаю, что эта женщина – ведьма! – он ткнул пальцем в мою сторону. – Из-за неё я потерял своё дело! И двадцать тысяч будут мне очень кстати!
Раздались крики негодования, но синьор Фу сделал вид, что ему всё «фу». Зато Барбьерри так и заюлил вокруг него.
– Двадцать тысяч флоринов! – бормотал он, похлопывая повара по плечам и по спине. – Даю слово! Двадцать тысяч, если победишь!
– Маэстро, вы поступаете нечестно, – произнёс Марино. – В вас говорит злость и ненависть. Они плохие советчики на Божьем суде.
– Ха! – выдал синьор Фу в ответ и снял куртку, бросив её прямо на пол.
Теперь, когда мужчины стояли друг против друга, особенно бросалось в глаза, насколько повар больше и, наверное, сильнее. Роста они были одинакового, но Фурбакьоне был гораздо толще Марино. И руки у него были, как две лопаты. Если они будут драться…
– Марино, не глупи! – я бросилась на шею Марино, цепляясь за него и пытаясь увести в сторону. – Он сильнее тебя!
Кто-то ахнул в наступившей тишине, а Барбьерри громко и презрительно сказал «бесстыжая» в очень, очень грубой форме.
Но я испугалась не всеобщего осуждения. Я боялась, что сейчас Марино оттолкнёт меня и полезет геройствовать в заведомо провальном деле.
– Не надо, Мариночка! – лепетала я. – Мы что-нибудь придумаем… Не надо никакого испытания…
И тут он погладил меня по голове. Как маленькую девочку, которая испугалась бабайки под кроватью.
– Выигрывает не тот, кто сильнее, – сказал Марино.
Он говорил только мне, но все услышали. И увидели, конечно. Потому что все смотрели на нас. И слушали, затаив дыхание.
– Побеждает тот, кто прав, – продолжал Марино. – Кто против нас, если с нами Бог? И… – тут он чуть нахмурился, отчего между бровей пролегла морщинка, и очень старательно выговорил: – русские не сдаются.
Он произнёс это с таким чудовищным акцентом, так перевирая звуки, что я засмеялась сквозь слёзы.
Ну что делать с этим невозможным человеком? Прибить на месте? Унести в зубах, спасая от опасности? Но я даже саму себя унести не могла. И теперь мне только и оставалось, что положиться на своего защитника. На своего рыцаря. Кто бы мог подумать, что такие существуют на самом деле, а не в старинных романах Жозефа Бедье?
Я отпустила его – нехотя, медленно, но отпустила. Потому что когда мужчина идёт воевать, женщине только и остаётся, что стоять в стороне, ждать его и… молиться.
И снова, как во время болезни Марино, я вспоминала всё, что только могла вспомнить. Как меняется человек, когда опасность грозит любимому существу. Как я изменилась… За такое короткое время…
– А я утверждаю, – сказал мой рыцарь, оборачиваясь к маэстро Фурбакьоне, – что эта женщина – невиновна. Она не отравительница, не колдунья, и я готов поклясться в этом перед небесами.
– Ха! – ответил хозяин «Манджони».
Участникам разрешили сбегать до отхожего места, чтобы облегчиться, потом священник дал поцеловать им крест, прочитал молитву, а маэстро Зино вполголоса рассказывал мне условия испытания.
Двое становятся, сложив руки на груди крест-накрест, и побеждает тот, кто простоит дольше.
– Бывает, по неделям стоят, – рассказал мне маэстро Зино с благоговейным ужасом, – а бывает, что оба падают замертво. Я, правда, не видел…
– Что за варварство? Какая дикость! – перепугалась я, но повар посмотрел на меня с ещё большим испугом.
– Да что вы такое говорите, синьора! – воскликнул он шёпотом. – Это же вернейшее средство выявить правду!
На этот счёту меня было своё мнение, но вряд ли я могла сейчас что-то изменить.
Сколько человек сможет простоять неподвижно? Три часа? Четыре? Сутки?.. Я понятия об этом не имела. Но время пошло, и теперь оставалось только ждать. Зрителей было много, но они всё время менялись. Кто-то убегал по своим делам, через пару часов возвращался. Судья пообедал, не сходя с рабочего места, и отлучился в полдень «поспать часок, пока жара». Я сгрызла кусок хлеба и сыра, поделившись с маэстро Зино, а поединщики стояли. Неподвижно, молча, не опуская рук.
Я вдруг подумала, что если руки подняты – это тоже плохо. Это вредно, это опасно для здоровья… Но часы на ратуше отсчитывали час за часом, и никто не желал уступать.
– Двадцать тысяч! Двадцать тысяч!.. – время от времени напоминал Барбьерри.
Ближе к вечеру синьор Обелини начал зевать, меня тоже клонило в сон. Сейчас бы на виллу «Мармэллата», чтобы банька горячая, а потом в свою комнату, где на окнах белые занавески… И чтобы вечер был нежно-медовый, напоенный запахом трав и ягод, нагретых за день солнцем…
Но я запрещала себе даже думать об этом.
Потому что мой рыцарь продолжал отстаивать мою честь, мою жизнь – отстаивать в буквальном смысле слова.
Но это безумие… средневековье и безумие…
Иногда я вставала и прохаживалась вокруг своей скамейки, чтобы размяться.
А вот Марино стоял неподвижно. Даже не шелохнулся. Как можно стоять столько времени, когда даже сидеть столько времени не получается?!.
Но синьор Фу тоже стоял. И лицо у него было торжественно-мрачным. Похоже, он был намерен, и в самом деле, упасть замертво, но не проиграть. Только на синьора Фу мне было трижды «тьфу». А вот Марино…
День подошёл к вечеру, стало смеркаться, принесли свечи. Судья клевал носом, и когда ударил вечерний колокол, сладко захрапел. Только зрителей меньше не стало, наоборот – прибавилось. Теперь они лезли даже в окна. Не знаю, на чём или на ком они стояли, но даже окна были заняты головами в три этажа. Похоже, все хотели досмотреть представление до конца. Я слышала, как опять делали ставки – кто выиграет, кто проиграет, и сколько это будет продолжаться.
Время шло, и после полуночи мне стало казаться, что этот кошмар никогда не кончится. А может, это всё не наяву? Всё мне снится? А на самом деле я у себя в квартире, что осталась от бабушки… И на полке стоят баночки с вареньем…
Я встряхнула головой.
Надо же, чуть не задремала.
Но спать нельзя.
Потому что Марино продолжал стоять. И поспать ему точно не удастся. Даже в туалет не сходишь… Когда это закончится? Когда закончится?.. Закончится ли когда-нибудь?..
Мне очень хотелось посмотреть ему в лицо, но он стоял спиной ко мне, и я боялась его отвлечь. А может, наоборот, надо с ним поговорить? А если не разрешат?..
Я слышала, как переговариваются любопытные, слышала сопение синьора Фу, тяжёлые вздохи маэстро Зино, который боялся глаза закрыть, чтобы противник не обманул в который раз, ещё слышала бормотание Барбьерри, который шептался о чём-то с зевающим Обелини, но почему-то видела совсем не зал суда, а свою усадьбу «Мармэллата». Мы с Марино шли по саду, держась за руки, и апельсиновые деревья тянули к нам ветки, на которых висели плоды – как маленькие оранжевые солнышки…
От дикого многоголосого вопля я чуть не свалилась на пол.
Всё-таки задремала!..
Испуганно вскочив, я увидела прямую, стройную фигуру Марино. Он стоял, как каменный столб. А на полу перед ним лежал синьор Фурбакьоне, раскидав руки и ноги.
– А! Что я говорил! – орал маэстро Зино в полном восторге. – Вернейшее средство! Марино Марини – герой! Сегодня всем выпивка бесплатно!!
Судья вскочил, хлопая спросонья глазами, и заорал ещё громче:
– Обвинения сняты! Зино! Мне столик возле окна!..
