— А куда предыдущий делся? — мясным голосом сказал я, закашлялся и проглотил еще порцию бренди.
— Женился! На княжне Белоозерской! — Марк пил неизменный кофе. — Ну а женатому человеку в адъютанты — моветон… Да и отвлекаться будет.
— А вы что же, если он такой замечательный, этот старик?
Ребята посерьезнели.
— А у нас свои обязанности. Да и…
— Что?
— Он никогда не возьмет в адъютанты аристократа из бывших.
А вот это вот заставляло задуматься.
— Ему нужен свежий взгляд, понимаешь? Человек из народа — ну или из окопов…
* * *
Я поднимался по лестнице, стуча каблуками старых сапог по крутым ступеням. На площадке между этажами пропустил приятную молодую семью — моложавого служащего, который поднял шляпу в приветствии, его вполне еще симпатичную супругу и двух мальчишек-погодок. У младшего из кармана предательски торчала рогатка.
«Ничего себе забрался его превосходительство!» — подумал я, достигнув наконец пятого, мансардного этажа.
Дверь здесь была одна — массивная, окованная медью, со строгой табличкой. Таблички тут были на каждой квартире — дом образцового содержания, однако! Но такой — точно ни у кого не было. Надпись гласила:
Ген. — анш. Артур Николаевич КРЕСТОВСКИЙ.
Я сглотнул неприятный комок. Генерал-аншеф? Сколько ему лет, какое он отношение имеет к императорской фамилии, и почему я ни разу про него не слышал?
С одной стороны — последний раз чин генерал-аншефа был присвоен еще до моего рождения. С другой стороны — по поводу правящей династии (бывшей?) случались и исключения. Ну и, в конце концов — я не ходячая энциклопедия по военной истории, чтобы помнить наизусть все фамилии генерал-аншефов… Но в целом — они были как-то на слуху. Слишком уж масштабные задачи решали.
Звонок был электрический — старик-то сторонник технического прогресса!
Я нажал на кнопку и раздалась мелодичная трель. Дверь тут же открыл какой-то мордатый жандарм.
— Господин поручик! Ну, слава те Господи! — он вытер вспотевшую физиономию и широким жестом пригласил меня внутрь. — Поскорее проходите, мочи моей нет больше!
— Вот мои документы, если… — попробовал вернуть разговор в конструктивное русло я.
Но жандарм проигнорировал мои жалкие попытки и срывающимся голосом проговорил куда-то вглубь квартиры:
— Новый адъютант прибыл, ваше пре-вос-хо-ди-тель-ство! Разрешите идти? — в конце он сорвался таки на фальцет.
— Разрешаю! — голос был низкий и глубокий, поставленный — такой бывает у оперных певцов, лекторов и командиров.
— Ну, храни вас Боженька, поручик! — прежде чем скрыться за дверью, этот здоровенный мужик мелко, по-бабьи, перекрестил меня и растворился.
Он так и сказал — «Боженька». Это насторожило меня больше всего.
— Ваше благородие, смените сапоги на спортивные туфли и повесьте китель и фуражку на крючок! — голос не предполагал возражений.
Меня тысячу лет никто не звал «благородием» — сейчас это было не принято.
Я огляделся в поисках названной обуви. Спортивные туфли стояли тут же, на приступочке. Совершенно новые, и размер был точно мой. Я закрыл дверь на задвижку, снял китель, фуражку и переобулся. Вещмешок просто поставил в углу. Непонятно что было делать с портупеей — не оставлять же револьвер на полке для обуви?
Я так и прошел внутрь квартиры — с портупеей в руках.
В глаза мне ударил свет из окна, но я рассмотрел крепкую сухощавую фигуру и гриву седых с вороными прядями волос.
— Кладите оружие на журнальный столик, не стесняйтесь!
Я так и сделал. Не успев распрямится, на одних рефлексах поймал нечто, летящее в меня. Боксерские перчатки? Это что еще за…
Его превосходительство шагнул вперед. Это был мощный старик, одного роста со мной — смуглый, с высоким лбом, породистым крупным носом, копной волос и окладистой бородой. Его черные глаза смотрели из-под иронично приподнятых густых бровей прямо на меня — то ли насмехаясь, то ли изучая. Одет он был в удобные холщовые штаны, спортивные туфли и борцовку, которая оставляла открытыми смуглые крепкие руки, перевитые жилами.
Он был в боксерских перчатках и явно готовился к поединку.
— Надевайте, или струсили? — и широко улыбнулся.
Тут мной овладела какая-то веселая злость, и я брякнул первое, что пришло на ум:
— Хоть вы мне и превосходительство, а как будете смеяться, то, ей-Богу, поколочу! — это произведение было сейчас очень к месту, если я правильно понял, что он за человек.
— Ах ты, сякой-такой сын! Как, генерал-аншефа?.. — он явно получал удовольствие от ситуации, и классику отечественной литературы знал не хуже моего.
— Да хоть и генерал-аншефа! — продолжил игру я. — За обиду не посмотрю и не уважу никого.
— Как же хочешь ты со мною биться? Разве на кулаки?
— Да уж на чем бы то ни было, — я затянул завязки перчаток зубами.
— Ну, давай на кулаки! — проговорил Артур Николаевич Крестовский, ударив перчатками друг о друга. — Посмотрю я, что за человек ты в кулаке!
Мы сошлись в центре комнаты. Я осторожничал, принимая его выпады на предплечья и редко бросая вперед левую руку.
Его превосходительство весьма технично обрабатывал меня сериями ударов. Когда я не успевал уклониться или подставить руки, и удары достигали цели, мне казалось, что в мою голову забивали гвозди.
— Ну же, поручик! — и, совершив отвлекающий маневр правой, левой двинул мне в печень.
Я задохнулся, поймал еще несколько ударов а потом… А потом я выдохнул, оскалил зубы и перешел в контратаку. Его превосходительству пришлось теперь самому уклоняться и прикрывать голову — я хлестал его двойками и короткими сериями, пользуясь преимуществом своей молодости — всё-таки дыхание у него сбилось. Но генералу удалось поднырнуть под мой длинный джеб и раз-два — ещё навешать мне по корпусу.
В итоге мы сшибли журнальный столик с портупеей, опрокинули стопку книг с трюмо и разбили вазу. На вазе я поднял руки вверх в капитулирующем жесте:
— Если мне суждено быть вашем адъютантом, то крушить квартиру — по меньшей мере непрактично. Убирать-то всё это придется мне… — на самом деле мне пришлось тяжко, старик задал мне хорошую трепку и требовалось какое-то время чтобы отдышаться.
— Ну почему же? К одиннадцати заглянет Настенька — она тут прибирается каждый день, так что… — ему тоже было несладко, грудь генерала вздымалась, лицо раскраснелось, а на лбу выступили крупные капли пота. — Вы хорошо боксируете!
— Я-то ладно… А вот вы-то! Вы, ваше превосходительство, меня изрядно удивили!
— Я-то? Я-то был чемпионов столицы в свое время! — он самодовольно хохотнул. — Так что это вы меня удивили!
Большие настенные часы начали бить и одновременно с одиннадцатым ударом в дверь постучали, игнорируя звонок.
Я кинулся открывать, на ходу стягивая перчатки.
Молодая миловидная женщина в строгом коричневом платье, аккуратно повязанном платке и с саквояжем в руках сердито глянуло на меня:
— А вы кто такой?
— Адъютант его превосходительства! — отрапортовал я. — А вы — Настенька!
Настенька внезапно засмущавшись поправила локон, выбившийся из-под платка, но потом снова нахмурила брови:
— Ну он-то понятно, но вы-то?.. — она кивнула на боксерские перчатки.
— А я-то что? Я ничего!..
— Так, пройдите в свою комнату и не мешайте мне четверть часа!
— Да я собственно… — развел руками я.
— Вы даже комнаты своей не знаете? — она поставила саквояж на пол и погрозила мне пальцем. — Вот, эта дверь, сразу налево!
Я пожал плечами, забрал свои вещи из коридора и зашел внутрь. Книжные полки — они тут вообще по всей квартире, вполне приличный диван, письменный стол с электрической (!) лампой и платяной шкаф. Неплохо!
* * *
— Платон Игнатьевич, этот ваш эрзац-гомстед-акт следует додумать. Почему, например, речь идёт только о солдатах имперской армии? Почему заводской рабочий на пенсии не имеет право на своих 60 гектаров, или крестьянский сын из многодетной семьи? Чем он хуже солдата?
