– Чем? – Хасэгава приподнял бровь.
– Отзывчивостью, – пояснила я.
– Все равно здесь больше нечем заняться. – За таким ответом Хасэгава, казалось, попытался скрыть смущение. – Но сначала можем передохнуть и перекусить.
Мы устроились на уцелевших пластмассовых стульях перед заброшенным кафе и молча перекусили выигранной едой.
А после вновь отправились бродить по городу, и, как сказал Хасэгава, вела нас лишь интуиция. И чем больше времени проходило, тем быстрее таяла и без того слабая надежда встретиться с друзьями…
И все мрачнее становилось на душе.
Небо стремительно темнело, словно соревнуясь с тучами внутри меня, а солнце опускалось к горизонту, окрашивая облака в насыщенно-оранжевый цвет, контрастирующий с чернильной синевой над нашими головами. К этому моменту мы с Хасэгавой оказались на краю города, совсем близко к полю с фонарями.
– Мне нравится смотреть на них, – признался Хасэгава.
– А у меня этот вид вызывает скорее тревогу, – вздохнула я.
Пространство, границы которого тонули в черноте и тумане…
Около половины синих андонов уже погасли, подсказывая, сколько страшных историй уже подошли к концу. Каждый раз, когда люди оставались в живых после кайдана, на этом поле гас один бумажный фонарь…
Это был медленный обратный отсчет от ста к одному. Вот только отсчет… до чего?
Свечение было уже не таким ярким, как в ночь, когда я пришла к полю впервые. Тогда темноту и туман прорезало намного больше синих огней. Но поле по-прежнему казалось пугающим, даже жутким. От бумажных фонарей исходила зловещая атмосфера чего-то нереального, чего-то неправильного.
Чего-то опасного.
Это голубоватое свечение, казалось, шло прямиком из мира мертвых.
– Наверное, дело в том, что все в этом городе кажется мне декорациями. Какой-то… иллюзией. Обманом, – сказал Хасэгава. – А что хуже всего, создается впечатление, что время застыло и ты – в ловушке, обездвижен. Как насекомое в янтаре. Но когда видишь это поле… Убеждаешься, что из этой ловушки есть выход. Убеждаешься, что время идет и что-то все-таки меняется. Эти фонари, которые гаснут после каждой завершенной истории, показывают, что мы можем выжить.
Он вздохнул и покосился на меня со смущенной улыбкой.
– Только не думай, что я сошел с ума.
Я покачала головой, размышляя над словами Хасэгавы, которые странно отозвались внутри меня. Я поняла, что он имел в виду.
– Меня тревожат эти фонари, потому что мне они кажутся обратным отсчетом… – тихо произнесла я. Почувствовав, как во мне начала подниматься волна страха, я решила сменить тему. Я не была уверена, что из этого города есть выход. Какой-то, помимо… смерти. А потому не хотела вновь думать над этим, не хотела потерять надежду вырваться и вернуться к привычной жизни. – Вы поэтому были рядом с фонарями, когда мы… когда я впервые набрела на это поле?
Хасэгава кивнул:
– Я гулял рядом, размышлял… И услышал вас. Понял, что вы ничего не знаете, а незнание в этом месте почти равносильно смерти.
– Вы меня тогда напугали, – заметила я и с иронией продолжила: – Только не говорите, что я испугалась не вас, а того, что сама себе придумала. Вы появились поздно вечером словно из ниоткуда и еще улыбались…
Хасэгава попытался подавить смех:
– И что, что я улыбался?
– Знаете, такая атмосфера была… В фильмах ужасов обычно встречи с незнакомцами по вечерам хорошо не заканчиваются, – заметила я. – Особенно с улыбающимися.
– Мы не в фильме ужасов… – вздохнул Хасэгава. – Хотя я в них не разбираюсь, не люблю этот жанр.
Мы пошли в противоположную от поля с фонарями сторону. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, а мы все еще не нашли укрытия на ночь.
– Я тоже не люблю фильмы ужасов, – согласилась я. Зато Минори любила… – Предпочитаю детективы или триллеры. А вы?
Хасэгава усмехнулся.
– Напряженного в моей жизни и так хватает, более чем… Так что в свободное время я выберу посмотреть документальный фильм или мелодраму.
Я весело фыркнула, и Хасэгава покосился на меня, приподняв бровь.
– Не верю, что вы смотрите мелодрамы, – сказала я.
Хасэгава невозмутимо пожал плечами, а я так и не поняла, пошутил он или был серьезен.
– Как думаете, сколько еще будут длиться все эти страшные истории? Каждую ночь проходит несколько, но в таком случае сотня кайданов должна завершиться довольно быстро. И все же синих фонарей на поле до сих пор довольно много, – заговорила я, когда эта внезапная мысль звоном тревоги отозвалась в голове.
Хасэгава, помедлив, ответил:
– За то время, что я пробыл в этом городе, я выяснил: каждую ночь проходит три кайдана. Но ты права, три фонаря точно гаснут не каждую ночь. Возможно, это означает, что, если в какой-то из страшных историй нет выживших, андон продолжает гореть. И ждать новых жертв.
Я задумалась над словами Хасэгавы. Мы не могли знать наверняка, были ли его предположения верными, но звучали они правдоподобно.
Спустя несколько минут мы наткнулись на небольшое кафе с мягкими диванами и круглыми столами. Витрина и неработающие холодильники были пусты, за барной стойкой стояли коробки с кофейными зернами и банки с сахаром. Расположившись на одном из диванчиков, я попыталась уснуть, но сон не шел. Несмотря на то что глаза слипались, в голове словно стоял шум.
И вызван он был страхом. Я не могла избавиться от этого мучительного чувства, не могла унять сердце, лихорадочно ускорявшееся каждый раз, как я вспоминала о друзьях. Знала бы я еще пару недель назад о том, что буду так переживать о людях, которых почти не знаю…
Не выдержав гула в голове, я вышла на улицу, надеясь, что прохладный ночной воздух поможет успокоиться и хоть немного привести мысли и чувства в порядок. Я помнила, чем закончилась прошлая ночная прогулка, а потому просто стояла в паре метров от дверей кафе.
Над головой распростерлось темное, беззвездное небо, казавшееся бесконечной черной дырой. У горизонта облака уже начали светлеть – медленно, но неотвратимо приближалось утро. Впереди, еще не приглушенное лучами солнца, горело синим зловещим огнем поле с андонами.
Они, словно гипнотизируя, притянули мой взгляд. Один из синих огней, дрогнув напоследок, погас.
Возможно, это значило, что кто-то этой ночью сумел прийти к счастливой концовке страшного рассказа. Я лишь понадеялась, что просто не успела заметить два других погасших андона, и этот единственный потухший фонарь не значил, что все герои двух других кайданов остались на их страницах навсегда…
Глава 11
高嶺の花
Цветок на вершине высокой горы
Мы подошли к минка, в котором должен был пройти очередной кайдан, заранее, поэтому внутри находился всего один человек. Он казался крайне нервным, но с нашим появлением немного успокоился.
Хасэгава, прислонившись плечом к стене, скрестил руки на груди. Несмотря на обстоятельства, на его худом лице играла веселая улыбка, а в глазах не было ни капли страха. Я не улыбалась, но и во мне страха не было – лишь тревога. Во рту появился легкий привкус крови, и я поняла, что слишком сильно прикусила губу. Я не знала, возможно ли привыкнуть к борьбе за жизнь, но, судя по всему, со временем острота чувств вполне могла притупиться.
Вчера мы с Хасэгавой почти весь день бродили по улицам и переулкам в поисках моих друзей. Я так хотела найти их, и Хасэгава предложил помочь мне, за что я была ему очень благодарна. Одна мысль о том, чтобы вновь оказаться на улицах этого жуткого города одной, вызывала у меня страх. Особенно после стычки с Ватару.
И все же Йоко, Араи, Эмири или Ивасаки мы не встретили. Никого из них.
В течение короткого времени в прихожую традиционного дома вошли еще пять человек, и каждый раз, когда отодвигались сёдзи, я вскидывала голову в ожидании, что увижу знакомое лицо. Но не видела. Даже Тора и участники его команды не появились. Я не знала, кто из них всех еще жив, а кто, может быть, уже погиб. И переживала за друзей. До боли в груди. Куда сильнее, чем могла бы предположить.
