– Ну что, Яков Иосифович, как настроение?
– Не надо так официально, пожалуйста, – посмотрел он мне в глаза. – Знаете, как надоедает? Все почему-то думают, что я в Кремле живу и в ЦК партии заседаю. А я ведь и из Москвы уехал, чтобы подальше от этого быть. Помощником электромонтера в Ленинграде работал, потом уже в столицу вернулся, когда поступил в институт инженеров транспорта. А в военное училище пошел, мне тридцать уже стукнуло. Отец настоял… На войне с первых дней. Не успел батарею принять, а мы уже в бой вступили. Но ничего, дали жару немцам, – улыбнулся он.
Я только сейчас заметил, как он похож на Сталина, прямо копия, разве что ростом чуть повыше, ну и помоложе, конечно. Голос позвонче.
– Значит, артиллерист и электрик? – уточнил я.
– Еще по турбинам специалист, но это вряд ли в обозримом будущем пригодится, – вздохнул он. – Немецкий еще неплохо знаю.
– Вот это хорошо, – сказал я ему на языке противника. – Будет с кем практиковаться.
– Акцент у меня тоже неистребимый, – ответил на том же наречии Яков, – но подтянуть друг друга сможем.
– Тяжело в плену было? – спросил я уже на русском после недолгой паузы.
– Поначалу терпимо, – просто начал рассказывать он. – Я же документы сжег, когда понял, что в окружении. Многие наши так сделали. Но как в плен захватили, то узнали, кто я, очень быстро. В тот же день меня потащили на допрос к одному тузу, потом – ко второму. И главное, – улыбнулся Яков, – один там натурально начал требовать, чтобы я доказал, что не вру и на самом деле тот, кем назвался. А еще вербовали стать командиром освободительного батальона. «Чистить Россию от евреев и комиссаров». Так и сказали. Но я сразу отказался!
М-да… Дело РОА живет и процветает. Власова не будет, а кто вместо него?
– Дубов в любой армии хватает, – поддакнул я, игнорируя тему вербовки. В это лезть… – Точно такие же анекдоты и про наших рассказать можно.
– Поначалу и кормили, и содержание было куда ни шло, – продолжил рассказ Джугашвили. – А как прошел слушок, что Гиммлера взорвали, так и начали лютовать. А потом и в Дарницу переправили. Сказали, меня вроде вешать собирались, а мне, верите, уже все равно стало. Такая тоска взяла, что сделать ничего не могу…
– Значит, не надо было эсэсовца взрывать, так получается? – спросил я. Очень уж меня этот вопрос волновал.
– Я такого не говорил! – выставил он вперед ладони. – Как можно такое подумать даже?! Я же понимаю, что, не случись этого, фашисты другое придумали бы. А представляете, как бойцам нашим это дух подняло? Получается, даже на захваченной территории люди борются! Не сдались! Да встреть я того, кто это сделал, в ноги поклонился бы!
Нет, земных поклонов мне не надо, не стоит оно того. Не для почестей ведь делали. Так что потихонечку разговор скомкал и пошел командирить: нагонять страху на часовых и снимать пробу с кулешей. А то без контроля людям свойственно расслабляться, по себе знаю.
* * *
День прошел как-то незаметно. Вроде и не делал ничего особенного, а время улетело. То в одно место сходил, то в другое, переговорили с одним, с другим – а уже и темнеть начало. Вылез на берег, потягиваясь, Никанорыч. Я с Базановым посоветовался, и он оказался за то, чтобы старика к нам пригласить. Видать, тоже впечатлился вчера суровым нагоняем.
Так что я дождался, пока капитан поест неспешно, запьет кулеш чайком, закурит трубочку. Вот только после этого и подсел с наветренной стороны, чтобы не дышать дедовым самосадом, очень уж он у него ядреный, глаза щиплет.
– Разговор есть, Павел Никанорович, – со всем вежеством обращаюсь я к нему. Вот примерно так, как если бы я с тестем по пьяни подрался, глаз ему подбил, а наутро пришел в долг просить.
– Ну, говори, чего надо, – буркнул Закуска. Не может, видать, простить, что я его вчера как пацана отчитывал, да так, что даже последнего слова сказать не дал.
– А вот чем вы, к примеру, собираетесь заниматься после того, как мы расстанемся? – не обращая внимания, продолжаю я стелиться перед ним.
– Пойду в церкву, свечку поставлю, что с таким хамьем расстались наконец-то, – не прекращает бурчать Никанорыч.
– А после этого?
– Вдову себе найду, лягу с ней на печку и буду за жопу держаться! Что пристал?! – взвился капитан. – Тебе какое дело?
– Да хотел вот предложить должность старшины у нас в отряде, – пытаясь не улыбнуться, ответил я, – но, наверное, не буду: вдовья задница все же слаще получается.
– А ну подожди! – не веря своим ушам, перебил меня Никанорыч. – Не брешешь?
– Собаки брешут, – дал я ему ответочку. – А я – командир Красной армии, предлагаю вам, товарищ Закусин, должность старшины партизанского отряда «Победа», чтобы и вы могли внести свой вклад в борьбу с врагами. Или все же на печку?
Самосад в трубочке у капитана давно прогорел, так что попытка затянуться поглубже закончилась ничем. Он начал выбивать ее о ствол дерева, на котором сидел. Думает, значит. Цену себе набивает.
– Только вот что я скажу, – начал ставить условия Никанорыч. – Ко мне не лезть! Хоть командиру, хоть кому. Я в жизни копейки чужой не взял, но и разбазаривать не давал! Договор? – И протянул мне руку.
– Договор, – сказал я и скрепил наши слова рукопожатием. – Товарищи! – Тут я встал, а капитан – за мной. – Хочу представить вам старшину нашего отряда Павла Никаноровича Закусина. Он себя уже проявил как человек ответственный и рачительный. – Тут кто-то, по-моему, Енот, довольно громко крякнул, от восторга, наверное. – Так что за наше хозяйство я спокоен.
* * *
А дальше все пошло по плану: маскировочку свернули, на борт погрузились – и вперед. Капитан даже песню какую-то замурлыкал, наверное, представлял уже, как в каптерке сидеть будет и сурово спрашивать за каждую пуговицу и портянку. Пусть порадуется дед. Он же сам мне рассказывал, что родни никакой, один живет. Катерок, как пить дать, рано или поздно немцы бы прикарманили, его – на берег. Скис бы старик, загнулся бы от холода и голода.
Я незаметно для себя закемарил, даже сон приснился. Хороший, наверное, потому что не запомнил. Это гадость всякая долго в голове живет. Но проснулся от поганого какого-то предчувствия. Вот ничего не произошло еще, а кажется, что вот-вот случится.
Вылез наверх. Капитан наш рулил себе потихонечку, даже звук мотора в ночной тишине не очень тарахтел. И я успел подумать, что чуйка напрасно сработала, то ли от неудобного положения тела, то ли от немного спертого воздуха. Но тут откуда-то нам наперерез помчалась лодка с мотором, освещая себе путь хоть и маломощным, но все же прожектором.
Никанорыч было дернулся, но я успел его остановить.
– Не спеши, попробую сейчас так им по ушам поездить. Поближе их подпустим, а ты, если что, по моей команде дави их.
Капитан кивнул, соглашаясь, а я быстро натянул немецкую шинельку с фельдфебельскими погонами и начал ждать непрошеных гостей. Недолго скучал, с минуту. Лодка встала чуть не вплотную к борту, ближе к носу. Ага, трое сидят, пулемет есть, но ленивые, собаки, даже не расчехлили. Ну и хорошо, я не против такого.
– Заглушить двигатель, подготовиться к проверке документов! – рявкнул кто-то снизу. Ничего не вижу – ни лиц, ни погон.
– Э-э-эй, н-нам б-бы н-не глу-у-у-шить, – включил я заику, чтобы по акценту не спалили. – У нас, камрады, он потом просто не заведется.
Пока подходили борт к борту и говорили, снег усилился, повалил хлопьями.
– Куда это вы среди ночи собрались? – раздался противный настойчивый голос.
– На рыбалку, – ляпнул я, вспомнив назначение катерка.
– В такую погоду? Вы что, издеваетесь? – Снова этот же. Командир, небось.
– Так мы, как в старом анекдоте про охотников: с собой по три бутылки, ружей не брать, из автобуса не выходить.
На лодке заржали в три голоса.
– Из автобуса не… ха-ха-ха, – снова засмеялся старший. – Ну что же, камрады, удачной рыбалки.
