В цеху, где мы жили эти два месяца, было тихо. Воробьи – откуда‑то взялись воробьи – прыгали по балкам высоко под потолком и переругивались. Я подумал: вот живые существа, которые вернулись раньше нас. Воробьи всегда возвращаются первыми, ещё когда крысы не ушли. Они не воюют, но и не уступают.
Дёмин нашёл меня у выхода.
– Товарищ капитан.
– Да.
– Я остаюсь?
– Ты идёшь с батальоном.
– Под Бекетовку.
– Да.
– А кто учит – вы или весь батальон?
Хороший вопрос. Я сам думал об этом полдня.
– Я думаю – батальон костяком, я лекцией. Лучше всего учится через наблюдение. Если у меня будет батальон, который умеет работать так, как я хочу, – курсант увидит и поймёт быстрее, чем из любых слов.
Дёмин кивнул.
– Это правильно.
– Знаю.
– Но это значит, что батальон становится школой.
– Становится.
– А когда школа – батальон уже не воюет.
– Не воюет, – согласился я. – Какое‑то время.
Дёмин смотрел на меня.
– Это вам нравится?
Я думал. Это было неожиданно точное попадание. Дёмин редко спрашивал «нравится» – обычно «правильно ли», «эффективно ли». Сегодня – «нравится».
– Не знаю, – сказал я честно. – Воевать – привычно. Учить – другое. Меньше адреналина, больше системы. Я ещё не понял, к чему лежу.
– Поймёте, – сказал Дёмин. – Если не понравится – обратно вернёмся. Это десять суток, не пожизненно.
– Десять суток – это начало.
– Возможно.
Мы стояли молча. За цехом – улица, разбитая, заваленная. Дальше – Волга, ещё дальше – степь. Вся эта география была теперь нашей.
– Дёмин.
– Да.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что подросли, – сказал я. – Когда я начинал с вами в феврале – вы мне не доверяли.
– Не доверял.
– И были правы. Я мог быть кем угодно.
– Я и сейчас не знаю, кто вы, – сказал Дёмин ровно. – Но это уже не важно. Важно – что делаете. И что делаете – правильно.
– Это лучшее объяснение, которое я слышал за полтора года.
– Возможно. Я не претендую.
Я почти улыбнулся.
– Идём.
Колонна вышла в семь утра.
Мороз был крепкий – около тридцати, но без ветра. Без ветра тридцать выносится, с ветром нет. Это был хороший знак – погода нам подыгрывала.
Я шёл во главе, как обычно. Огурцов – рядом, слева. Дёмин – сзади, со своими. Кулик и Тарасов – посередине колонны.
За нами оставался Сталинград.
Я не оборачивался. Это была привычка ещё с лета сорок первого, с пущи: не оглядываться на места, которые покидаешь, потому что они от этого не сохраняются. Сохраняются они в голове, а не во взгляде через плечо.
Огурцов оглянулся один раз. Сказал – себе, не мне:
– Хороший был цех.
– Хороший.
– Жалко, что не наш будет.
– Будет наш, – поправил я. – Просто без нас.
Он подумал и кивнул.
– Логично.
Мы шли весь день. Степь зимой – это белое и серое, и больше ничего. Изредка – тёмная точка села на горизонте, изредка – обугленный остов машины или танка. Запах – холода и металла.
К вечеру дошли до Бекетовки.
Это был тыловой посёлок – то есть посёлок, который немцы не взяли. Дома стояли, печи топились, из труб шёл дым. После двух месяцев Сталинграда это было почти невозможно смотреть. Я видел, как ребята из батальона, шедшие сзади, замолкали, когда видели целые дома. Не потому что радовались – потому что не могли сразу принять.
Нас разместили в школе – ту самую, которая когда‑то была школой, а теперь была казармой. Парты в подвале, доски сняты, на стенах вместо учебных карт – оперативные. Учительский запах ещё держался – мел, чернила, какая‑то старая бумага – поверх всего нового, военного.
Огурцов посмотрел на парты в подвале и сказал:
– Хорошие парты.
– Хорошие.
– Из дуба.
– Из дуба.
– Это значит – школа богатая была.
– Богатая.
– А теперь – мы тут.
– А теперь мы.
Он не комментировал больше. Огурцов, как всегда, замечал то, что замечал, и шёл дальше. Это качество держало его – и через него многих рядом.
Петров пришёл вечером того же дня.
Я не ждал его – он оставался в Сталинграде, в соседнем полку, и под Бекетовку никаких частей оттуда не выдёргивали. Но он пришёл – пешком, по морозу, тридцать с лишним километров. С планшетом, в шинели, в которой за два месяца Сталинграда прибавилось дыр.
Часовой у школы остановил его – Тарасов. Тарасов стоял на посту первым, и он же первым увидел Петрова. Я услышал, как они переговариваются у крыльца, вышел.
– Колька.
– Серёж, – сказал Петров. И поправился: – Товарищ капитан.
– Заходи.
Он зашёл. В подвале с дубовыми партами было тепло – печь топилась, Огурцов уже спал на верхних нарах. Дёмин сидел у дальней стены и, увидев Петрова, кивнул и продолжил своё.
Петров сел на парту. Я сел напротив.
– Как добрался?
– На попутной до тридцатого километра. Потом пешком.
– Сколько шёл?
– Часа четыре.
Я смотрел на него. Колька‑рыжий из июньской теплушки. Лопоухий мальчик, который тогда не умел держать трёхлинейку. Сейчас – старший лейтенант, командир взвода в соседнем полку. За полтора года он стал кем‑то, кого я узнавал по силуэту в темноте – но иногда, как сейчас, видел его прежним: те же веснушки, те же уши, та же манера садиться чуть боком, как будто всегда готов вскочить.
– Зачем пришёл, Коль?
– Услышал, что вас перевели.
– И?
– Хотел увидеть до того, как уйдёте дальше.
– А я никуда дальше не ухожу.
– Дальше – это не география, – сказал он. – Я понимаю, как это бывает. Когда переводят – это другая жизнь. Я не знаю, увидимся ли мы потом.
Я думал.
– Колька.
– Да.
– Ты пришёл попрощаться.
– Не попрощаться. – Он помолчал. – Сказать, что был рад. И что это всё – что вы сделали со мной с июня – это я помню.
Я молчал.
– Я не умею говорить такие вещи, – добавил он. – Поэтому пришёл, чтобы не написать. Письмо – это не то.
– Хорошо, что пришёл.
– Хорошо?
– Хорошо.
Он смотрел в стол. Не на меня – на дубовую столешницу, на которой когда‑то писали школьники.
– Я думаю иногда – что было бы, если бы вы тогда в теплушке не разбудили.
– Бомба бы разбудила.
– Не так.
– Не так, – согласился я.
– Я бы дёрнулся вперёд. Меня бы накрыло. Это было бы нормально для тогдашнего меня.
– Наверное.
– Точно.
Он помолчал.
– Серёж.
– Да.
– Я рад, что вы дышите. Это главное, что я хотел сказать.
Я смотрел на него. Колька говорил это просто, как простое факт. Без пафоса, без прощальной интонации. Просто констатировал – рад, что дышу. Это было одно из тех сообщений, которые человек отправляет другому только тогда, когда время кажется коротким.
– Колька.
– Да.
– Ты слышишь, что я тебе скажу?
– Слушаю.
– Я тебя из теплушки до Берлина дотащу.
Он смотрел на меня.
– Это обещание?
– Это намерение.
– Какая разница?
– Большая, – сказал я. – Обещания не зависят от меня одного. Намерения – мой выбор. Я выбрал.
Он думал секунду.
– Принимаю, – сказал он. Так же, как когда‑то Огурцов принял мою новогоднюю фразу про конец войны.
Мы сидели ещё. Тарасов с улицы заглянул, увидел нас, не вошёл – закрыл дверь. У него был хороший такт, у Тарасова. Это пришло после Петрово, осенью сорок второго: способность не входить, когда не нужно.
– Колька. Возвращаться когда?
– Утром. Если разрешите ночь побыть.
– Разрешу.
– Спасибо.
– Иди ложись. Нары вон, у стены.
Он встал. Подошёл к нарам, лёг – в шинели, как лежали все. Я посмотрел на него секунду – лопоухий силуэт под лунным светом из подвального окна. Восемнадцать лет, когда я его встретил. Двадцать сейчас. Старший лейтенант, два ордена.
Я ему не сказал про инструкторскую должность. Не потому, что не доверял – потому что не хотел добавлять к его «другая жизнь» ещё одно подтверждение. Он принял разлуку как факт. Узнает позже – узнает позже.
