Утром он ушёл, не дождавшись завтрака. Это было правильно. Ранние уходы – лучше долгих прощаний. Огурцов, проснувшись, увидел пустые нары и спросил:
– Кто‑то был?
– Колька.
– Из Сталинграда?
– Из Сталинграда.
– Зачем?
– Попрощаться.
Огурцов кивнул. Не удивился. Огурцов почти никогда не удивлялся вещам, которые делали хорошие люди.
– Хороший Колька.
– Хороший.
– Дойдёт до конца?
– Постараюсь.
– Это твой ответ на всё, – заметил Огурцов без упрёка.
– Это всё, что я могу обещать.
– Знаю.
Он закурил у окна и смотрел в утро.
Утром следующего дня меня вызвали в штаб дивизии.
Не дивизии, в которой я числился, – другой. Той, которая формировалась здесь, в Бекетовке. Командира я не знал. Адъютант, встретивший меня у крыльца, был молодой, незнакомый, но смотрел на меня внимательно – слишком внимательно, для адъютанта, который видит впервые.
– Капитан Ларин?
– Так точно.
– Прошу.
В кабинете сидел не один человек.
За столом – генерал‑майор, лет пятидесяти, незнакомый. По правую руку от него – Алтунин. По левую – ещё один полковник, которого я тоже видел впервые: седой, худой, с очень тихими глазами.
Я остановился у двери.
– Заходите, капитан, – сказал генерал. – Садитесь.
Я сел.
Алтунин кивнул мне – коротко, как кивает знакомый знакомому. Седой полковник смотрел молча.
– Меня зовут Шмыгалёв, – сказал генерал. – Я командую формирующейся дивизией. Полковник Алтунин вам, видимо, известен.
– Известен.
– Полковник Шукшин – начальник штаба формирования.
Шукшин кивнул. Не сказал ни слова.
– Капитан, – сказал Шмыгалёв. – К нам поступил приказ из Москвы. Точнее – указание. Не приказ. Это разные вещи.
– Понимаю.
– Указание сводится к следующему. Дивизия формируется как штатное соединение, но с определённой особенностью. На неё возлагается задача параллельно с боевой подготовкой – отработать ряд новых тактических методик. – Он смотрел на меня. – В частности – методику штурмовых групп в условиях городского боя и узловую оборону на марше.
Я слушал.
– В руководстве работами по этим методикам – указано ваше имя.
Я молчал. Шмыгалёв ждал, что я скажу. Я не сказал ничего – потому что сказать было нечего, кроме как «понимаю», а «понимаю» я уже сказал.
– У меня нет в штатном расписании такой должности, – продолжил Шмыгалёв. – Капитан‑инструктор по тактике дивизии. Но – будет. Наркомат обороны вводит её специально для нашей дивизии в порядке эксперимента. Вы будете первым.
– Понятно, – сказал я.
– Это означает следующее. Вы – штатный офицер моего штаба. По званию – капитан, но фактически работаете напрямую с командирами полков. С батальонным звеном – через них. Подчиняетесь – мне и Шукшину.
– Понимаю, – повторил я.
Шмыгалёв смотрел секунду.
– Капитан, у вас почти нет реакции.
– Я слушаю, товарищ генерал.
– Вы слушаете слишком ровно. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.
– Это привычка, – сказал я. – Реагировать после того, как услышу всё.
– Хорошая привычка, – сказал Алтунин.
Это были его первые слова. Шмыгалёв оглянулся на него, потом снова на меня.
– Тогда я договорю, – сказал генерал. – С батальоном – отдельный вопрос. Батальон Стороженко выделяется в моё распоряжение временно – на десять суток, как было сказано вашему командиру полка. По истечении этого срока я обращаюсь наверх с предложением передать его в мою дивизию насовсем – как образцовое подразделение, на котором будут учить новые батальоны. Если соглашение состоится – батальон ваш по факту, формально подчинён комбату.
– Кто комбат?
– Майор Дёмин.
Я смотрел.
– Простите?
– Дёмин, – повторил Шмыгалёв. – Тот, что у вас командир отделения. Прыжок через звания, я знаю. Но мы не можем оставить батальон без штатного командира, а вас держать в позиции и комбата, и инструктора. Это не работает. Дёмин – хороший выбор по нашим сведениям.
– Откуда сведения?
– Из ваших же писем Малинину, – сказал Алтунин. – Вы хорошо описывали Дёмина, не называя имени. Имя мы выяснили отдельно.
Я молчал.
Это было быстро. Это было так быстро, что я почувствовал то, что чувствовал редко – лёгкое отставание мыслей от событий. Не растерянность – отставание. Я думал на один шаг медленнее, чем нужно.
– Капитан, – сказал Шмыгалёв. – Я вижу, что для вас это много за один раз.
– Много, – согласился я.
– У вас есть до завтра. Обдумайте. Если согласны – начинаем работать с двадцать восьмого.
– А если не согласен?
Шмыгалёв и Алтунин переглянулись. Шукшин впервые шевельнулся в кресле – еле заметно.
– Тогда вы возвращаетесь в свой батальон под Сталинград, – сказал Шмыгалёв ровно. – Вместе с Огурцовым, Дёминым и остальными. Ничего не меняется.
– Никаких последствий?
– Никаких.
Я смотрел на него.
– Вы серьёзно?
– Серьёзно, – сказал Алтунин. – Это указание, не приказ. Разница – в этом.
Я думал.
– Тогда у меня вопрос, – сказал я. – Не на завтра. Сейчас.
– Слушаю.
– Почему так?
Шмыгалёв смотрел.
– Что – так?
– Без приказа. Вариант отказа без последствий. Должность под одного человека. Это не обычный путь.
– Это не обычный случай, – сказал Алтунин.
– Я понимаю. Я спрашиваю – почему именно так.
Алтунин помолчал. Потом сказал:
– Потому что человек, которого ставят на такую работу из‑под палки, делает её хуже, чем человек, который согласился сам. Мы это знаем по другим случаям. – Пауза. – И потому что есть мнение – не моё, выше, – что вас лучше не давить.
– Чьё мнение?
Алтунин посмотрел на меня.
– Не сейчас.
Я кивнул.
– Хорошо.
– До завтра, – сказал Шмыгалёв.
Я встал, козырнул. Вышел.
Огурцов сидел на крыльце школы – курил, смотрел на улицу. Он умел сидеть так, что казался частью крыльца: не ждал, не напряжён, просто был.
– Долго.
– Долго.
– Что?
Я сел рядом. Подумал – стоит ли говорить. Решил – стоит. Огурцову я говорил всё, на что у меня хватало слов.
– Должность в дивизии. Отдельная. Капитан‑инструктор. Под меня создают.
Огурцов посмотрел на меня.
– Это масштаб.
– Это масштаб.
– Дёмин?
– Майор. Комбат.
Огурцов помолчал. Потом – впервые за долгое время – сделал что‑то, что у него было редкостью: коротко присвистнул.
– Серьёзно.
– Серьёзно.
– Что Дёмин думает?
– Дёмин ещё не знает.
– Скажешь?
– Скажу.
– Ты согласен?
– Не решил.
Огурцов смотрел.
– Что мешает?
Я думал.
– Не знаю, – сказал я. – Что‑то не так.
– А что не так?
– Это слишком ровно идёт. Все полтора года – наверх по бумагам, и теперь – должность под меня. Это слишком прямая линия.
– Может, она и должна быть прямой.
– Прямые линии в нашем деле редко бывают.
Огурцов обдумывал.
– Серёж.
– Да.
– Ты сейчас отказываешься от того, что сам строил полтора года.
– Я не отказываюсь. Я думаю.
– Это разное?
– Разное.
Он затянулся, выдохнул.
– Хорошо. Тогда думай. Только не до утра. Утром не подумается лучше, чем сейчас. – Помолчал. – И Дёмину скажи. Ему это знать надо до твоего решения, не после.
– Почему?
– Потому что если он не согласен быть комбатом – твоё решение неполное. Майор‑комбат – это его жизнь меняется, не только твоя.
Это было очевидно. И всё‑таки я не подумал об этом сам – Огурцов подумал за меня. Это было одно из тех мелких напоминаний, ради которых я держал его рядом эти полтора года: он замечал то, что я в спешке проскакивал.
– Спасибо, Сёма.
– Не за что. Иди.
Я пошёл.
Дёмин был у парт в подвале – раскладывал на дубовой столешнице снаряжение взвода. Это было его фирменное: каждый вечер всё разложить, проверить, ещё раз сложить. Он делал это без приказа уже год.
