— Куда они пойдут? — спросил я.
— На западную границу. В Брест-Литовск. Там формируется экспериментальный егерский полк. Будут учиться воевать по-новому.
Я смотрел на ящики. В каждом — десять жизней. Или десять смертей.
Последняя телега была загружена. Григорий махнул рукой:
— Готово, Егор Андреевич!
Я подошёл к головной повозке. Там сидел возница — молодой парень, тот самый Фёдор, что гонял за аппаратом Киппа. Теперь ему доверили груз посерьёзнее.
— С Богом, — сказал я.
Ворота со скрипом распахнулись. Обоз тронулся. Колёса зашуршали по гравию. Охрана — два десятка казаков — окружила колонну.
Я смотрел им вслед, пока последняя телега не скрылась за поворотом.
Дождь кончился. Вечернее небо на западе окрасилось в закатные тона. Красиво и жутко.
— Пойдёмте, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич тронул меня за плечо. — Это только начало. Нам нужно ещё пять сотен. И ещё. И ещё…
Я повернулся к заводу. Он гудел. Пневматические лампы горели в окнах, освещая работу ночной смены.
— Будет пять сотен, — сказал я.
Я зашагал обратно в контору. Времени на рефлексию не было. Была работа. И была война, которая уже дышала нам в затылок, даже если пушки ещё молчали.
Глава 23
Фома ввалился в мой кабинет, как обычно — с шумом, запахом дороги и широченной улыбкой, которая, казалось, могла осветить комнату не хуже моих механических ламп. Он смахнул с плеча дорожную пыль и бухнул на стол увесистый мешочек. Звякнуло приятно, весомо.
— Ну, Егор Андреевич, принимай отчет! — гаркнул он, утирая лоб рукавом. — Уваровка не просто живет, она, почитай, цветет и пахнет!
Я отложил чертежи нового цеха и с удовольствием пожал его мозолистую руку.
— Рассказывай, Фома. Как там наши подвесные телеги? Не развалились на колдобинах?
— Развалились⁈ — Фома аж поперхнулся от возмущения. — Да ты что, барин! Это ж не телеги, это перина на колесах! Мы ж стекло везли, керамику Митяя — тонкую, звонкую. Раньше как было? На каждой кочке сердце в пятки: дзынь — и нет горшка. А теперь? Ни черепка! Ни единого!
Он развязал мешок и высыпал на стол горсть серебра.
— Вот! Купцы дрались за товар. Говорят: «Откуда у вас стекло такое чистое, да посуда без трещин?» А я им: «Секрет фирмы Воронцова!» В общем, бой товара снизился почитай до нуля. Прибыль — чистая, как слеза младенца.
Я кивнул, радуясь этому. Логистика. Вроде скучное слово, а сколько в нем силы.
— А что народ? — спросил я. — Не ропщут?
— Ропщут? — хмыкнул Фома, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. — Молятся на тебя. Когда в середине мая редиску кушали из теплиц, все никак в это поверить не могли. Мужики все при деле. Степан мельницу расширяет, хочет второй жернов ставить. Илюха печь новую сложил. Семён говорит, фарфор скоро такой выдаст — китайцы от зависти пожелтеют еще больше.
Мы проговорили больше часа. Фома сыпал новостями, цифрами, именами. С весны, как только дорога появилась после распутицы, оборот торговли вырос втрое. Семён не успевал делать бутылки, Митяй посуду лил день и ночь — уже двух помощников взял, обучает их стекло дуть. Петька взял в кузницу трое парней-подмастерьев, и теперь его изделия расходятся не только по Туле, но и по соседним уездам.
— А знаешь, Егор Андреевич, — сказал Фома, когда разговор подходил к концу, — мужики уже мечтают о том, чтобы ты приехал. Хотят показать, как деревня преобразилась. Новые дома, баня, мастерские…
— Обязательно приеду, — пообещал я. — Как только дела здесь устаканятся.
Фома кивнул, потом достал из кармана небольшой свёрток:
— Это тебе от матери твоей жены. Она просила передать.
Я развернул свёрток. Внутри была вышитая рубашка — тонкая работа, каждый стежок идеален.
— Она сама вышивала, — пояснил Фома. — Говорит, чтобы ты носил и помнил о доме.
— Фома, ты следующий раз бери её с собой, а то внука же еще даже ни разу не видела.
Я провёл пальцами по вышивке. Традиционный узор — птицы, цветы, солнце. Работа кропотливая, любовная.
— Спасибо, — тихо сказал я. — Передай ей… передай, что я очень ценю.
Когда Фома спустился вниз увидеть Машку, да Сашку на руках подержать, я потянулся, хрустнув суставами. Уваровка, моя маленькая вотчина, превращалась в некую промышленную зону. Это было приятно. Это давало тыл. День только начинался, а настроение было — горы свернуть.
* * *
Потом прибежал Ричард. Он ворвался в дом, когда я ещё завтракал.
— Егор Андреевич! — он был взволнован, глаза горели. — У меня идея!
— Доброе утро, Ричард, — я отхлебнул чаю. — Какая идея?
Он сел напротив, развернул на столе карту России.
— Смотрите. Мы обучили уже двадцать врачей. Они разъедутся по городам — Москва, Петербург… Будут оперировать, учить других. Это хорошо. Но этого мало.
Он ткнул пальцем в западную границу:
— Война придёт сюда. И здесь будут раненые. Тысячи раненых. Им нужна помощь немедленно, на месте. Если тащить их в тыл — большинство умрёт по дороге.
— Полевые госпитали, — кивнул я. — Да, это необходимо.
— Не просто госпитали! — Ричард встал, начав ходить по столовой. — Передвижные хирургические отделения! С эфирным наркозом, с инструментами, с обученными врачами! Мы можем оперировать прямо на поле боя, спасать тех, кто раньше был обречён!
Идея была здравой. В моей истории полевая хирургия появилась позже, но почему бы не ускорить процесс?
— Что тебе нужно? — спросил я.
— Время, — ответил Ричард. — И деньги. Нужно создать стандартный набор инструментов для полевого хирурга. Скальпели, щипцы, иглы, шовный материал. Нужны переносные столы для операций. Нужны запасы эфира, спирта, марганцовки. И главное — нужны обученные люди.
— Сколько времени?
— Три месяца на подготовку первого отряда, — прикинул Ричард. — Потом можно тиражировать.
— Хорошо, — кивнул я. — Я поговорю с Иваном Дмитриевичем. Он организует финансирование. Ты занимайся подготовкой.
Ричард просиял:
— Спасибо, Егор Андреевич! Вы спасёте тысячи жизней!
— Мы, — поправил я. — Мы спасём.
* * *
Днём меня пригласил к себе градоначальник Дубинин. Я приехал в его особняк, гадая, что случилось.
Глеб Иванович встретил меня в приподнятом настроении. Он выглядел моложе, чем обычно, глаза блестели.
— Егор Андреевич! — он пожал мне руку. — Проходите, проходите! У меня для вас новость!
Мы прошли в кабинет. На столе стоял графин с вином и два бокала.
— Что случилось? — спросил я, садясь.
Дубинин налил вина, протянул мне бокал:
— Центральная улица! Она полностью освещена! Все двадцать фонарей работают исправно! Вчера вечером я прошёлся по ней — Егор Андреевич, это сказка! Светло как днём! Люди гуляют, дети бегают, торговцы лавки до позднего вечера держат открытыми!
Он сделал глоток вина:
— А знаете, что самое важное? Преступность упала! Раньше по вечерам на этой улице грабили, резали. Темнота — лучший друг разбойника. А теперь? Светло! Городовому видно всё! За неделю не было ни одного случая!
— Это отличная новость, — улыбнулся я.
— И это ещё не всё! — Дубинин достал бумагу. — Помните, мы вводили систему контроля качества для детских колясок? Клеймо, проверка?
— Помню.
— Работает! — он хлопнул по столу. — Работает отлично! Мы прикрыли трёх кустарей, которые делали опасные подделки. Конфисковали товар, наложили штрафы. А честные мастера теперь гордятся клеймом! Говорят, что «тульское клеймо» — знак качества!
Дубинин поднял бокал:
— За вас, Егор Андреевич! За человека, который меняет Тулу к лучшему!
Мы чокнулись. Вино было хорошим, но я пил мало — голова должна была оставаться ясной.
— Глеб Иванович, — сказал я. — Это же только начало. Можно сделать больше.
— Что вы имеете в виду?
— Расширить освещение. Не только центральную улицу, но и другие. Особенно те, где торговля идёт. Это увеличит безопасность и оборот торговли.
