Пользуясь его коротким замешательством, я повторил свой вопрос, как будто ничего и не произошло:
— Так какое предложение вы хотели озвучить, товарищ полковник?
Он убрал удостоверение в карман, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.
— О чём вы общались с капитаном Ершовым? — резко сменил он тему. — Не смотрите так невинно. Я знаю, что вы, скажем так, сотрудничали с ним по некоторым вопросам.
Я ожидал подобного вопроса, поэтому ответил без малейшей запинки, сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица.
— Спросите об этом у самого капитана Ершова, товарищ полковник. Думаю, он сможет дать вам исчерпывающий ответ в рамках своей компетенции и допустимой секретности. Я же, со своей стороны, подписывал соответствующие документы о неразглашении. — Я даже развёл руками, изображая лёгкое сожаление, мол, и рад бы помочь, но увы, связан подпиской о неразглашении.
Белоглазов поморщился, будто почувствовал неприятный запах. Моя отсылка к формальностям и бюрократии явно пришлась ему не по душе.
— Ладно, оставим это, — отмахнулся он. — Прошлое меня не интересует на данный момент.
Как же, не интересует. Так я и поверил в эту сказку. Я мысленно усмехнулся. Вся его нынешняя выходка была как раз о прошлом: о моих контактах с Ершовым и о том, что за этим стояло.
— Меня интересует будущее, — продолжил он, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Скажу прямо, без экивоков. Работайте на меня.
Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, пытаясь усилить эффект и надавить ещё сильнее.
— С этого момента любые ваши контакты с капитаном Ершовым, — он чуть выделил имя, — и прочими лицами, — он многозначительно повёл бровью. Я же озадаченно наморщил лоб. Что это? Намёк на моего отца и Королёва? Или что-то другое? — Должны немедленно и в подробностях передаваться мне лично. Все диалоги, все намёки, все встречи.
Я откинулся на спинку стула. Мысленно я тут же перевёл его недомолвки на простой язык: он хочет, чтобы я стал его стукачом. Его личным шпионом в училище и, возможно, за его пределами. Карманным агентом, который будет доносить на сослуживцев и на своего, пусть и своеобразного, но союзника — Ершова. Нет уж, спасибо. На такую роль я не подпишусь.
— Не интересует, — безапелляционно ответил я, качнув головой.
— Я не закончил, — тихо проговорил Белоглазов, но на этот раз его тон был угрожающим. — Вы недослушали о тех преференциях, которые будут вас ждать в случае сотрудничества.
— Благодарю за оказанное доверие, — ответил я и добавил в голос лёгкую, едва уловимую иронию, — но мой ответ не изменится. Я не хочу и не намерен ввязываться в ведомственные склоки или, того хуже, политические игры. Мне учиться нужно, товарищ полковник. Осваивать профессию. — Я сделал небольшую паузу, давая ему понять, что мои намерения серьёзны. — Само собой, я тут же забуду о содержании нашего разговора, как только выйду за порог этого кабинета. Разрешите идти?
С этими словами я поднялся на ноги, демонстрируя, что считаю разговор исчерпанным. Я отметил про себя, что Белоглазов прекрасно владеет собой. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь в глубине холодных глаз зажёгся крошечный огонёк злости.
Я действовал на грани фола, даже за гранью, и понимал, что за такую дерзость мне наверняка ещё аукнется в будущем. Лишняя проверка, внезапные трудности в учёбе, какая-нибудь неприятная командировка. Но становиться чьей-то сучкой, пешкой в борьбе между двумя агентами из разных управлений? Нет, это было неприемлемо. Я сам решу, когда, с кем и на каких условиях сотрудничать.
— Обдумайте моё предложение, — задумчиво сказал мне Белоглазов. — И да, ради вашего же блага — помалкивайте о нашей беседе. Я буду приглядывать за вами. Внимательно. Свободны.
— До свидания, товарищ полковник, — так же официально и бесстрастно ответил я, развернулся и вышел из кабинета, оставив его в одиночестве размышлять над своим провалом.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Но я отлично понимал, это не конец. Это только начало новой, ещё более сложной игры.
Выйдя из кабинета Орлова, я спустился на первый этаж и увидел его самого. Он нервно прохаживался по вестибюлю, делая вид, будто, разглядывает агитационные плакаты на стенах. Но его непринуждённый вид не обманул меня. Орлов ждал меня, чтобы услышать детали нашей с Белоглазовым беседы. Услышав шаги, он резко обернулся. Взгляд, полный тревоги, метнулся ко мне. Он хотел что-то спросить, но я не дал ему этого сделать.
Не замедляя шага, я коротко мотнул головой. Здесь и сейчас разговаривать мы не будем. Слишком много ушей, слишком много случайных свидетелей. Орлов, опытный офицер, мгновенно всё понял. Он так же коротко и деловито кивнул, делая вид, будто просто вышел проветриться, и отвернулся к плакату, изображающему радостных курсантов на фоне реактивного истребителя. Я прошёл мимо него, на ходу отдав честь, которую он автоматически вернул, и вышел из учебного корпуса в прохладный вечерний воздух.
То раздражение, что вспыхнуло во мне в начале разговора с Белоглазовым, уже давно схлынуло. Ему на смену пришло холодное, трезвое осознания ситуации. Сейчас не время поддаваться эмоциям или уходить в рефлексию. Как никогда нужно было собрать волю в кулак, отбросить всё лишнее и действовать с максимальной выдержкой и аккуратностью.
От этой мысли мне стало смешно. Да уж, очень «аккуратно» я только что вёл себя в кабинете Орлова. От души дёрнул за усы матёрого тигра. А теперь задумался об осмотрительности. Мир вокруг другой, эпоха иная, а вот привычки, манера идти на принцип и не прогибаться — всё те же. Что ж, по крайней мере, я остаюсь собой.
Пока я неспешным шагом возвращался к нашей аудитории, мозг активно принялся анализировать и взвешивать всё, что произошло за последнее время. Получился своеобразный мысленный подсчёт плюсов и минусов.
С Натальей мы проработали чёткий план действий на январь и даже нашли нужных специалистов — это был жирный плюс. Теперь же сроки неожиданно и резко сдвинулись — огромный минус. И что-то подсказывало мне, что эти перемены произошли не без моего, пусть и косвенного, участия.
Ершов, судя по всему, на моей стороне, раз не стал разглашать нюансы нашего сотрудничества. Ну или его неприязнь к Белоглазову перевесила. В любом случае он остаётся моим союзником — это определённо плюс. Но моя активность привлекла внимание не только тех, на кого я рассчитывал. Да и Ершов своим молчанием сделал меня мишенью для того же Белоглазова, который оказался фигурой покрупнее и обладал большими полномочиями — это уже жирный минус.
Ну и Королёв… Его знаменитое упрямство, его нежелание прислушиваться к мнению даже самого близкого друга в вопросах собственного здоровья — это был ожидаемый, но оттого не менее досадный минус. Всё шло по известному мне сценарию, и остановить эту махину одними уговорами было невозможно.
Однако если Наталья сделает всё так, как я ей наказал во время телефонного разговора, если ей удастся повлиять на ситуацию в больнице, тогда этот плюс может перевесить все минусы. Что ж, сейчас оставалось только ждать и надеяться на её расторопность и смекалку.
Конкретно в этот момент я, Сергей Громов, курсант Качинского училища, запертый в Волгограде, не мог повлиять на ситуацию в Москве абсолютно ничем. Даже если бы я каким-то чудом оказался там, что бы я мог сделать? Ворваться в палату к Главному конструктору и начать орать о грядущей фатальной ошибке врачей и его неминуемой смерти?
Это было не просто смешно, это было бы самоубийственно. Таким поступком я бы ничего не добился, кроме уютной койки в психушке. Хотя, если вспомнить, каковы были советские психиатрические клиники в шестидесятых, «уютной» её назвать было бы сильным преувеличением.
Наконец, я добрался до двери нашей аудитории. Сделав глубокий вдох и выдох, я сменил выражение лица, смахнув с него все следы задумчивости и раздражения. Нужно было возвращаться к своим товарищам в прежнем настроении. Я толкнул дверь и вошёл внутрь с самой широкой, беззаботной улыбкой, какую только смог изобразить.
